aklyon: (scarf)
- Вот мы с тобой говорим, говорим, дни летят, а мы с тобой все говорим.
- Говорим, - согласился Ежик.
- Месяца проходят, облака летят, деревья голенькие, а мы все беседуем.
- Беседуем.
- А потом все совсем пройдет, а мы с тобой вдвоем только и останемся.
- Если бы!
- А что ж с нами станет?
- Мы тоже можем пролететь.
- Как птицы?
- Ага.
- А куда?
- К югу, - сказал Ежик.


В романе «Идиот» есть притча про арестанта, который за пять минут перед казнью понял, какой это большой срок – пять минут, и как насыщенно можно прожить его, а потом его помиловали, и дальнейшую жизнь он прожил впустую, совсем не ценя отпущенное ему время.

Мне очень близка довольно известная философия, по которой каждый твой день может быть последним на этой земле, и поэтому стоит задуматься: можно ли обижать кого-то, если завтра уже не будет возможности помириться? Да даже – стоит ли вести пустые светские разговоры, если эти разговоры могут оказаться последними?

Когда хочется признаваться в любви – так уж ли нужно себя ограничивать, опасаясь, что, произнесенные многократно, слова любви потеряют смысл? Ведь есть вероятность, что ты не успеешь сказать кому-то – как он тебе дорог, и как ты его любишь. Наступит день, когда у тебя просто не будет такой возможности.

Но, наверное, когда не знаешь длины отпущенного тебе срока, и время не ценишь так, как ценил бы перед казнью, и «философии последнего дня» не придерживаешься в повседневной жизни.

Правда, с годами эта система сама собой меняется: что-то выступает на первый план, а что-то постепенно теряет свою значимость. На данный момент как будто есть большая свобода в ограничении себя от пустопорожних разговоров, есть большее понимание – насколько хрупок и эмоциональный, и физический мир вокруг меня, есть острая необходимость сберечь то, что я уже приобрел, есть и ощущение, что что-то интенсивно копится для дальнейшего прорыва.

Ну, а дальше, я уверен, будет очень интересно.
aklyon: (scarf)
Я уже писал об этом сериале вот здесь, когда был где-то на середине просмотра. Вчера я закончил смотреть последнюю серию, и мне захотелось добавить к сказанному ранее несколько слов. Итак:

Сериал «Во все тяжкие», по моему мнению, сделан настолько виртуозно, что достигает невиданной высоты. На данный момент я затрудняюсь назвать что-либо приближающееся к нему по качеству из всей сериальной продукции. Я ставлю высшие баллы его создателям по всем параметрам, а именно: сюжет, актерская игра, непредсказуемость сюжетных поворотов, виртуозное сочетание аудио и видео-ряда, а также правильное решение поставить точку в нужном месте… – все это (и многое другое, на что я обращал внимание все эти несколько месяцев, пока смотрел этот сериал), на мой взгляд, достойно всяческих похвал.

Вот, скажем, одна из сцен: главный герой – Уолтер Уайт – просыпается среди ночи от звона упавшего на пол обручального кольца. Уайт неизлечимо болен и так изможден, что кольцо спадает с истощенного пальца. Уайт подбирает кольцо с пола, надевает его на веревочку, обвязывает ее вокруг шеи и засыпает дальше.

Или вот еще: главные герои дают бандиту-наркодилеру, находящемуся у них в заключении в подвале, импровизированный бутерброд и бутылку с водой. А он, перед тем, как съесть бутерброд, отрывает корочки от хлеба – он, как выясняется, просто не любит есть корочки. При этом всем ясно – в живых оставить его невозможно, его часы сочтены. Но все же заключенного бандита нужно еще покормить – хотя бы еще один раз – и вот Уайт идет в дом за едой… и теперь уже сам срезает корочки с хлеба, перед тем, как дать своему арестанту его последнюю трапезу.

И подобных трогательных, пронзительных, подробно сыгранных моментов в сериале «Во все тяжкие» – масса. Не случайно, записывая свои впечатления от просмотра этого сериала в Фейсбуке, я сравнил его с лучшими фильмами Феллини: в том смысле, что, «после просмотра кино такого качества все остальное сразу меркнет, все остальное можно смотреть только через какое-то (долгое) время». А сейчас вдруг вспомнил, как Сергей Юрский кадр за кадром пересказывал режиссеру Анатолию Эфросу содержание фильма «Восемь с половиной». Так вот, полагаю, что сериал «Во все тяжкие» тоже можно рассказывать кадр за кадром: настолько великолепно он сделан.

Это, на моей памяти, второй такой случай, когда, просмотрев все сезоны от начала и до конца, понимаешь, что посмотрел не сериал, а – длинный художественный фильм с четкой завязкой, развитием и финалом, после которого уже ничего нельзя добавить (первым таким сериалом был «Клиент всегда мертв», о котором я писал вот здесь). А сколько хороших сериалов губит именно то, что действие чрезмерно растягивается, и в какой-то момент авторы просто перестают понимать – что же им делать дальше со своими героями! Это погубило и «Lost», и третий сезон сериала «Homeland», в котором действие начало ходить по кругу и резко потеряло в напряжении и в развитии. В этом смысле сериал «Во все тяжкие» заканчивается на пике, и его финал выглядит логичным и однозначным решением.

Про тонкости сочетания действия и саундтрека я уже писал в предыдущем посте. Надо сказать, что под этот саундтрек очень хорошо совершать легкую пробежку, и – надо же! – а я и не знал, что, оказывается, электронная музыка, даже рэп, может совсем не раздражать (вот эту вот композицию я, на удивление, слушал несколько раз подряд, и, признаюсь, хочется еще). Вот вам, в качестве иллюстрации, еще две композиции из сериала (на сей раз – не рэп!) – и слова каждой песни абсолютно четко связаны с происходящим действием (не припомню подобного хода ни в одном из виденных мною сериалов. Что это – новый сериальный язык?).

José Larralde - «Quimey Neuquen»
Mick Harvey - «Out of time man»

Об этом сериале написано много, и, полагаю, что напишут еще.

Я же хочу обратить внимание вот на какой момент, который, в силу личных причин, чрезвычайно мне самому дорог.

Из завязки мы видим: учитель химии, узнав, что он смертельно болен, начинает варить метамфетамин, чтобы обеспечить себя и семью достаточной суммой денег – и на свое лечение, и на будущее своей семьи.

Постепенно, прочный стабильный мир вокруг него начинает рушиться.

И тут самое главное для него становится – продолжать делать вид, что «все в порядке», «ничего страшного не происходит», что «все, в конце концов, обойдется».

И вот он неожиданно готовит чудесный завтрак семье, потому что «все ведь в порядке, и ничего страшного не произошло» (а все уже чувствуют, что происходит что-то не то, и зловещая тишина висит в воздухе), и пытается, «как ни в чем не бывало», рассказать свой день своей жене, которая вдруг начинает отвечать сухо и односложно на его искреннюю любовь и поддержку…

…и в этот момент я замираю перед экраном, потому что вдруг узнаю в этом человеке, мучительно пытающемся наладить те отношения, которые уже никогда невозможно будет наладить, пытающемся восстановить хоть какую-то видимость порядка и спокойствия,.. я узнаю в этом человеке себя…

Правда, слава Богу, это было много лет тому назад.
aklyon: (scarf)
Зима, суббота, Цфат:



Остальные фотографии можно посмотреть вот здесь.
aklyon: (scarf)
Снежная буря, накрывшая Иерусалим, смешала все планы. Из-за нее, в частности, два концерта двух женщин – выдающихся интерпретаторов Баха – прошли с разницей в один день: в четверг мы слушали Анджелу Хьюитт, в субботу – Евгению Лисицыну.

Что-либо писать по поводу игры этих двух женщин не хочется – именно потому, что их игра была совершенна.

Но от обоих концертов, вместе с ощущением великой радости и невероятной точности попадания – Бах! в Иерусалиме! да еще в таких блестящих интерпретациях! (вот только разве что снег уже не шел – а то было бы уж совсем как кадр из какого-нибудь Тарковского или Норштейна) – остались какие-то пластические воспоминания, которые хотелось бы зафиксировать.

Итак: руки Анджелы Хьюитт, особенно в перерывах между частями сюит (3-ей и 6-ой английскими), внезапно остановившиеся над клавиатурой после того, как прозвучал последний звук.

На поклонах она грациозно протягивала их в сторону рояля, как бы приглашая нас поаплодировать и ему тоже.

Два слова о репертуаре: помимо известных двух сюит Баха, Хьюитт играла не такие уж и часто встречающиеся две сонаты Бетховена: восемнадцатую и двадцать четвертую. Лисицына же вообще играла абсолютно не известного мне Баха (Тема с одиннадцатью вариациями BWV 768, например), а закончила – весьма эффектно, надо сказать – Сонатой на тему 94 псалма немецкого композитора Юлиуса Ройбке: еще одним неизвестным мне доселе шедевром.

Вообще, меломанам советую обратить внимание на программу Иерусалимского музыкального центра: мастер-класс Мюррей Перрайи, концерт контратенора Андреаса Шолля и так далее.



Орган – совершенно мистический инструмент. Конечно, можно почитать в Интернете о том, как все в нем работает, но мне кажется, что тем самым я нарушу какую-то божественную магию рождения звуков (ведь, действительно, не стоит поверять алгеброй гармонию). Правильно сделали в соборе Дормицион, поставив перед зрителями проектор, показывающий игру Лисицыной вблизи во всех подробностях.

Итак, я смотрю на картинку: вот перед исполнительницей три ручных клавиатуры, четвертая – под ногами. У музыканта есть помощница, которая время от времени появляется на картинке и нажимает на невидимые кнопки, открывающие комбинации клапанов, выдвигает-вдвигает отдельные клапаны, переворачивает ноты, а затем так же внезапно и бесшумно исчезает во тьме.

И все это становится для меня удивительным современным балетом на старинную музыку, балетом, в котором многие движения двух «танцовщиц» для меня – загадка.

И это – поистине волшебное, уникальное зрелище!

Стоило остаться в соборе после окончания концерта. Евгении Лисицыной хотелось продолжать играть, так что можно было тихонько подняться по винтовой лестнице на второй ярус под звуки Хоральной прелюдии, остановиться в двух шагах от органистки, услышать, как она восторженно говорит: «Для меня – праздник играть в Иерусалиме!»...

И зазвучали первые такты «Аве Марии» Шуберта, и запела певица, и какая-то женщина, стоящая напротив меня, закрыла лицо руками и зарыдала в голос.


aklyon: (scarf)
Марина Тимашева, из интервью в фильме «Страсти по Някрошюсу»:

«Зритель краем уха слышал, что это какой-то такой гений, который изъясняется какими-то этакими метафорами. И вот он давай наблюдать за этими метафорами и пробовать их понять, эти метафоры.

А не надо. Он же может просто смотреть на сцену. Вот он видит: стоит Владас Багдонас. Он очень сильный мужчина, он просто – физически – сильный мужчина.

Покажите мне женщину, которая, если она перестанет ориентироваться на метафоры, а просто будет смотреть на этого мужчину, не подумает: Ай-яй-яй, как жаль, что таких мало!

Покажите мне такого мужчину, который увидев эту Эгле Шпокайте в роли Дездемоны, не подумает: Как она хороша и как она привлекательна! И в этот момент не плюнет на все эти метафоры и не будет просто любоваться ею.

Какие два человека, которые вообще что-нибудь знают про отношения мужчин и женщин, не поймут вот эту вот ситуацию любви-ненависти, притяжения-отталкивания, и какой жуткой драматической силы эта ситуация, когда именно огромный мужчина, у которого она вся помещается в кулаке, начинает, как тряпичную куклу, болтать ее…

Не нужно метафор. Человек просто что-то увидит про свою собственную жизнь.

Когда в «Гамлете» призрак (ну тот, кого мы называем отцом Гамлета) видит тело своего мертвого мальчика, понимая, что это он в душу его посеял эту смуту, он довел его до такого состояния, до убийства других людей, до смерти, и когда он начинает чуть ли не в голос выть над телом своего мертвого мальчика, это что – метафора?

Какой человек может этого не понять? Кто из нас не делал чего-то такого, что бы не оборачивалось бедой для наших детей в какой-то момент, больше или меньше?

Что? Тут надо умным быть, что ли?

Не на-до. Все».

В который раз я встречаю такую формулировку и в который раз понимаю – какие это важные слова. И как железно для меня работает этот принцип, причем не только в театре; в литературе, в кино то же самое. Вообще, в последнее время из нового почти ничего не нравится: а все потому, что это не «обо мне», не «для меня»...

А мне бы вот это вот – «увидеть про свою собственную жизнь»...


aklyon: (mehaber)
После посещения лекции литературоведа Михаила Вайскопфа с «интригующим» названием: «Михаил Генделев как «лучший и талантливейший» поэт «русского» Израиля или Наш ответ Бродскому»

Свое мнение по поводу поэзии Михаила Генделева я уже как-то высказал вот здесь, после посещения вечера его памяти (о котором даже был подготовлен вот этот вот краткий репортаж, с мордой вашего покорного слуги на последних секундах).

А вчера я оказался на одной из лекций, проходящей в рамках иерусалимского Лимуда, и попал в какой-то параллельный мир. Мир, в котором «нам» надо почему-то отвечать одним поэтом другому поэту. А поскольку масштабы личностей явно несопоставимы, «мы» вынуждены всячески принижать одного поэта и завышать заслуги другого.

Итак, поэзия Бродского, особенно позднего, по словам Михаила Вайскопфа, – это «поэзия морга», она «полна тяжелого бреда». Вдобавок, убежден лектор, с годами Бродский «писал все хуже и хуже». В результате, выйдя, как и Генделев, из питерской поэтической среды, Бродский не нашел своего места в мире, своего дома в нем. Он вынужден был влачить «выморочное существование». В этом же контексте употребил Вайскопф и слово «межеумочность», но теперь уже трудно сказать – как точно было построено предложение, чтобы это слово встало на правильное место. В общем, Бродский, оказывается, поэт «межеумочный».

Ну, а Михаилу Самуэлевичу Генделеву, напротив, удалось построить свой дом в этом мире: в этом он оказался успешнее Бродского. Хотя судьба у него была, конечно, не особо счастливая: в Израиле он бедствовал, потом уехал в Москву. Но каким-то образом, по словам Вайскопфа, ему удалось сосуществовать на два дома, на две страны.

Слушал я все это – и не мог поверить своим ушам.

Единственное объяснение услышанному у меня может быть такое: Израиль – страна маленькая, все знают всех. Так что многие лично были знакомы с таким неплохим поэтом Мишей Генделевым, дружили с ним. Ну, а желание близких друзей увековечить память знакомого поэта было бы, безусловно, понятно и вызывало бы у меня всяческое уважение...

…если бы некоторые из них не делали бы это так бестолково.

В самом деле, сказал бы Вайскопф просто: я был знаком с одним талантливым поэтом, Мишей Генделевым. Его стихи мне близки, и поэтому я хочу поделиться с вами этими строчками. И не надо никого ни с кем сравнивать, и никому отвечать (вообще, названия лекций на Лимуде, надо сказать, отличаются завидной креативностью. «Еврейское искусство. Существует ли оно?», «Жизнь и театр. Применимы ли законы театра для самоанализа повседневной жизни? Возможно ли стать драматургом собственной судьбы?» и уж совсем загадочное «Фейсбук – виртуальный фьюжн он-лайн. Ехать или не ехать?». «Есть ли жизнь на Марсе?», одним словом).

Время уже поджимало, но все-таки я успел задать этот интересующий меня вопрос: а правда, как можно сравнивать такие несопоставимые по масштабу личности фигуры? Бродского можно любить или не любить, его поэзия может быть близка или нет, но мне лично представляется очевидным, что он – последний на сегодняшний день гениальный поэт, писавший на русском языке, и лучше никого из современных поэтов с ним не сравнивать – а то чувствуешь себя как-то неловко (особенно после того, как слышишь вот это вот: «Бродский с годами писал все хуже и хуже», «его поздние стихи - это поэзия тяжелого бреда»...). Михаил Генделев – это все-таки совсем другая «лига».

В ответ я услышал довольно скомканное рассуждение о том, что стихи и Бродского, и Генделева одинаково трудны для запоминания, и что во многих компаниях (в которые я, слава Богу, не вхож) поэзия Бродского уже давно считается «вчерашним днем».

«Вот, спросите у сидящего здесь Зеева Бар-Селлы», – Вайскопф кивнул на человека, сидящего позади. «Зеев, хочешь что-нибудь сказать на эту тему?».

И поднялся со своего ряда некто Зеев Бар-Селла (бывший журналист газеты «Вести»? бывший заместитель главного редактора?), и изрек:

«Бродский как поэт закончился в 1974 году»…

…И сижу я теперь с томиком Бродского, и пытаюсь понять – как поэт, «закончившийся в 1974 году», смог написать после этого «Осенний крик ястреба», «Венецианские строфы», «Письма династии Мин», «Я был только тем, чего ты касалась ладонью...» и, вообще, все остальное?
aklyon: (scarf)
С рецензиями на спектакли Рины Иерушалми на этих страницах вы встречались уже дважды: это были «Три сестры» и «Дибук».

Оба спектакля мне не понравились.

И вот, я пошел на третий спектакль – «Король умирает».

И, к сожалению, так же, как и в предыдущие разы, вернулся с него разочарованным.


Бывает так, что смотришь спектакль или фильм – и ты там, и ты – с ними, и ты потрясен, и плачешь, и смеешься, и выходишь из зала, а сценическое или экранное действо не отпускает потом тебя несколько дней. Такие спектакли или фильмы анализировать сложнее всего.

А бывает и так, что смотришь на то, что перед тобой происходит: актеры, думаешь ты, работают прекрасно, режиссерская трактовка - не придраться (хотя вот там я бы сделал бы так, а там - вот так), вот они – профессионалы своего дела, все здорово! Даже иногда подсмеиваешься, и даже иногда комок подступает к горлу. А выходишь из зала – и в душе почти ничего не остается. Мой актерский взгляд, впрочем, фиксирует: это сделано так-то и так-то, и сыграно так-то и так-то. Хм, интересно.

Когда сосредотачиваешься на том – как это сделано, спектакль дает пищу для ума.

А вот когда это не главное, или просто даже когда ты не понимаешь – как это сделано, – такой спектакль – он для сердца.

«Король умирает» по пьесе Эжена Ионеско в постановке Рины Иерушалми был рекомендован мне моими коллегами как чуть ли не главное событие израильского театрального сезона: по их словам, они давно такого не видели на театральных подмостках нашей страны, они смеялись и плакали, и так далее, и так далее, и так далее... Нужно срочно бежать на этот спектакль, пока дают.

В минувший четверг и мне удалось посмотреть эту постановку.

К сожалению, не могу разделить их бурных восторгов. Спектакль, безусловно, можно назвать интересным, но не более того.

В дальнейшем, я постараюсь задать несколько вопросов, которые могут пролить свет на загадку моего зрительского восприятия.

...и оставить их без ответа.

Важное добавление: все сказанное является исключительно моим личным мнением; допускаю, что можно не согласиться со мной или даже поспорить (однако рад буду, если в таком споре к моему мнению отнесутся с должным уважением, так же, как и я требую такое отношение к чужому мнению от себя). Я лишь честно записываю то, что я увидел и почувствовал.


(Фотография взята мною из вот этой рецензии)

«Король умирает» Рины Иерушалми – спектакль как пища для ума )
aklyon: (scarf)
«...Как рассказать мне теперь мою историю?»

Я уже писал как-то вот здесь, что я люблю, когда мне с экрана рассказывают про простые и вечные истины: про любовь, про дружбу, благородство, про верность, честь... список можно продолжать. Эти слова до сих пор важны в нашем жестоком и страшном мире. Мне до сих пор интересно смотреть именно про них. Причем, если четко расставлены акценты, если я верю режиссеру, что он меня не обманывает, что он говорит со мной о них предельно серьезно и что для него все эти ценности важны так же, как и для меня, – то сама стилистика его рассказа и сюжет как будто отступают на второй план.

Главное, чтобы рассказано было серьезно и талантливо.

И чтобы меня не обманывали (как обманывают меня в фильмах Тарантино), и не эпатировали ради эпатажа (как случается раз за разом в российском кино).

Так вот, сериал «Во все тяжкие» («Breaking Bad») – он обо всем об этом: о любви, о дружбе, о благородстве, о верности и о чести.

В этом сериале несколько потрясающих актерских работ. Прежде всего - изумительно играют исполнители главных ролей Брайан Крэнстон и Аарон Пол. Но и остальные тоже хороши.

Они нигде не врут (хотя главный герой по сюжету врет все время).

Как им это удается? Понять невозможно. Наверное, просто называется «талант» и «великая игра».

И поэтому этот сериал заставляет меня и смеяться (а с недавних пор я заметил, что рассмешить меня в кино становится все труднее: мне абсолютно не смешны ни работы «Квартета И», над которыми принято «ухахатываться», ни американские романтические комедии. Последний раз я смеялся от души над «Маленькой Мисс Счастье»... и сейчас с удовольствием отметил, что и Брайан Крэнстон, и Дин Норрис снимались и в этом фильме, и в сериале «Во все тяжкие»), и «обливаться слезами над вымыслом», и по-настоящему переживать за героев.

Тем более, что когда я прочел краткое содержание сериала, я отнесся к нему с крайним скептицизмом. Я тогда досматривал третий сезон «Аббатства Даунтон», и мне очень сложно было поверить, что сериал про наркоту и «мочилово» может мне понравиться.

А оказался он – про любовь. Слава Богу, понял я это почти сразу.

Это к вопросу о том, что когда правильно расставлены акценты, и фильм снят серьезно и талантливо, – это почти всегда будет залогом успеха в моих глазах (даже если количество «черного юмора» и крови в сериале, порой, зашкаливает).

Этот сериал снят не просто талантливо, а – виртуозно.

В нем важна каждая деталь. Включая подбор саундтрека.

Саундтрек состоит из шедевров, известных и забытых: и подобраны они не случайно. Стоит только вслушаться в слова, и становится понятно, что каждая песня (каждая!) предельно соответствует тому моменту в сериале, где она звучит.

Вот на глазах у главных героев – школьного учителя химии Уолтера Уайта и его партнера, слегка «укуренного», но, в общем, безобидного парня Джесси Пинкмана совершается очередное жестокое и бессмысленное убийство «ни за что».

Момент страшный.

И в этот самый момент звучит песня дуэта Нарлза Баркли «Who's Gonna Save My Soul»:



Кто спасет теперь мою душу?
Как рассказать мне теперь мою историю?


И на эти вопросы в тот самый момент у главных героев нет никакого ответа.

И такие виртуозно продуманные детали и соединения в этом сериале встречаются на каждом шагу.

В общем – если еще не видели, то очень рекомендую.
aklyon: (dictor)
(Длинный пост о борьбе на выборах в муниципалитет Иерусалима)

Зачем нужна такая правда, которая не соответствует действительности?
(из разговора с приятельницей)


Сразу предупрежу: все сказанное дальше, кроме ссылок на фактические материалы, является исключительно передачей моих собственных ощущений. Поэтому, возможно, не всегда я смогу подкрепить сказанное фактами, а какой-то ход мысли может показаться парадоксальным или абсурдным. Тем не менее, мне важно поделиться с моими читателями этим материалом, пусть даже и таким сверх-субъективным.

Итак, пока, как я и сказал, никаких фактов, только личные ощущения.

Наверное, точкой отсчета в моем сегодняшнем отношении к Иерусалиму, следует считать вот эту вот рецензию на наш спектакль «Право быть идиотом». Я даже перевел на русский строчки, за которые зацепился взгляд:

Вообще, в таком пробуждении светского населения в Иерусалиме, который в один прекрасный момент превратился в центр бурной культурной и общественной жизни, можно увидеть альтернативу Тель-Авиву, городу, слишком зацикленному на самом себе. Проходишь по улочкам иерусалимских районов «Нахалат шива» или «Мошава германит» и чувствуешь себя вполне как где-нибудь в Европе.

А еще (это уже из недавнего) запомнилось, как мы с Катей едем на велосипедах по деревянному настилу, ведущему от отреставрированной железнодорожной станции, смотрим на таких же, как мы, велосипедистов, бегунов, и просто прогуливающихся людей, и отмечаем – как похорошел наш город за последнее время! Как мы себя комфортно чувствуем в нем!

Ведь именно такие мелочи запоминаются и именно на них можно основать свое мнение по разным вопросам, в том числе – и по политическим.

Конечно, я понимаю, что ощущение такого комфорта – заслуга многих. Но управляет ими всеми один приятный человек – мэр города Нир Баркат.

Рассказ об одной маленькой запятой )
aklyon: (scarf)
Я читал где-то об Олеге Ефремове, что он мог посреди какого-то скучного критического разбора спектакля, или планов на будущее (точно не запомнил) перебить особенно невыразительно вещающую критикессу: Посмотрите, какой великолепный закат вон там в окне! Ну посмотрите же, остановитесь и посмотрите, что вы все «бу-бу-бу» да «бу-бу-бу»?

Мы слишком часто тонем в шуме ничего не значащих трескучих слов, и так редко обращаем внимание на красоту за окном.

А теперь читаю замечательное (хоть [livejournal.com profile] xfqybr и утверждает, что плохо отредактированное) интервью с Олегом Дорманом по поводу выхода в свет книги «Нота» о Рудольфе Баршае, и, среди прочего, наталкиваюсь на эти слова:

Хотя я восхищен Израилем, он совершенно в моем сердце; я и не думал, что так близко восприму его существование, пока не оказался там.

АН: Как вы там оказались в первый раз?

ОД: Меня и туда привела Лилианна Зиновьевна Лунгина. Я поехал снимать для «Подстрочника» в 2006 году. У меня не было никакого специального отношения к поездке, ехал по делу. Но хватило первых двух шагов по длинному стеклянному коридору, который ведет из таможни в основной зал.

АН: О да, все начинается с Бен-Гуриона.

ОД: Первая мысль, совершенно внезапная, когда я увидел за стеклянными стенами этот чахлый, невыразительный пейзаж, — что поколения моих предков мечтали сделать шаг, который я сейчас делаю. Вот этот шаг, с левой ноги на правую... Во мне взорвалась комета. Вторая мысль была, что этот чахлый пейзаж породил устои, понятия, метафизику и мораль той части человечества, среди которой я живу, — и все лучшее, что было этим человечеством создано. А потом я увидел, как в конце коридора низверглись с небес потоки воды, пронизанные солнечными лучами. Люди, которые придумали этот фонтан в тель-авивском аэропорту, — гении. Это одно из лучших произведений искусства, какие я видел в жизни. Потом, к слову, оказалось, что таких поразительных произведений в Израиле немало, потому что нельзя изображать ни человека, ни вола, ни осла и приходится искать образ. Это великий аэропорт. Не просто место посадки самолетов — место Прибытия, это библейский аэропорт.


Приехал в Тель-Авивский аэропорт имени Бен-Гуриона один раскрученный блогер, потом второй, потом еще кто-то, потом – уже с нашей стороны кто-то туда-сюда слетал, потом еще кто-то... – и о чем же они спешили нам рассказать? О глупых вопросах службы безопасности, об унизительных, по их понятиям, шмонах, да об испорченном отпуске и чувстве неловкости за Израиль.

Иногда полезно напоминать и себе, и им, что есть невыразительно вещающие скудоумные критикессы, но, слава Богу, есть и те, которые способны сказать: посмотрите на этот прекрасный закат за окном!

И ничто не мешает им, особенно тем из них, которые не утратили еще способность восхищаться, увидеть в Тель-Авивском аэропорту этот фонтан, почувствовать сам аэропорт – как библейский...

Если умница Олег Дорман может, значит – смогли бы и они.

Или же они просто слишком... раздражены на окружающий мир? недальновидны? глупы? утратили эту способность восхищаться?

Все интервью полностью заслуживает внимательного прочтения.
aklyon: (scarf)
В рамках серии «Израильские писатели на театральных подмостках» (мой вольный перевод) в новом театральном сезоне в «Театрон Йерушалаим» состоятся три интересных встречи: с Меиром Шалевом, Этгаром Керетом и театральным критиком Михаэлем Хендельзальцем, после которых наш театр покажет спектакли: «Как несколько дней» по Шалеву, «Деньги, здоровье и мир во всем мире» по Керету и «Шозес и Бжежина» по Ханоху Левину, соответственно. Даты мероприятий: 29 октября, 30 января и 11 марта.

Будем рады видеть вас в зале!

Меир Шалев на премьере с участниками спектакля:

aklyon: (scarf)
Долго думал – что же так зацепило меня в двух прекрасных актерских работах Джеффри Раша: в роли королевского логопеда Лайонела в фильме «Король говорит» 2010 года и в роли пожилого аукциониста Верджила в новом фильме итальянского режиссера Джузеппе Торнаторе «Лучшее предложение»?

Потом понял: его герои, хоть и абсолютно непохожи друг на друга, занимаются, в сущности, одним и тем же –

...придают уверенность другим в своих собственных силах.

И это само по себе – невероятно подкупает и заинтересовывает с первых же кадров.

Обстоятельства могут быть совершенно разными, эпохи – разными, наконец, между самими образами, созданными Рашем нет, на первый взгляд, ничего общего: ну что общего может быть между личным логопедом короля Георга VI и пожилым аукционистом наших дней? Впрочем, мы довольно быстро узнаем, что аукционист наживает свою личную коллекцию картин не совсем честным путем. Тут же можно вспомнить, что и Лайонел, на самом деле, не был врачом, а лишь – неудавшимся актером, разработавшим уникальный метод улучшения речи.

То есть, они оба – и логопед короля, и аукционист из фильма «Лучшее предложение» проживают, прямо скажем, не самую честную жизнь.

Но и в том, и в другом случае ими движет одна, чрезвычайно уважительная черта характера: внутреннее благородство, влекущее за собой искреннюю заботу о других.

Как помочь королю справиться с дефектом речи?
Как помочь таинственной девушке справиться с тяжелым недугом и выйти, наконец, из своего многолетнего затворничества?

Все это, в сущности, вопросы преодоления, тяжелого труда над самим собой, борьбы с самим собой и с обществом, навязывающим определенные правила поведения. Тяжкий труд.

И, безусловно, тут же очень хорошо чувствуется и разница между этими двумя ситуациями: мы очень скоро узнаем, что помощь девушке-затворнице отнюдь не так уж и бескорыстна, как можно было бы ожидать. Да и внутреннее благородство королевского логопеда растворяется порой в банальных профессиональных амбициях и неуемной гордости.

Впрочем, и результат оказывается разным: в одном случае герой оказывается вознагражден по-королевски, в другом – жестоко обманут. И как же вдруг защемило сердце за такого цинично обманутого воришку, ошеломленно оглядывающего пустые стены своей потайной комнаты!

И вот эту вот двойственность намерений, желаний, целей Джеффри Раш играет необычайно искусно. В какой-то момент ловишь себя на мысли – до какой степени переживаешь за него, вопреки всему тому, что о нем знаешь! И как же глубоко в человеческой культуре коренятся все эти механизмы, о которых и сообщает нам его персонаж.

Согласно древнегреческому мифу, один царь высек из слоновой кости такую совершенную статую, что ему захотелось оживить ее. С тех пор, вероятно, нас чрезвычайно привлекают все эти непростые вопросы: где проходит грань между искусством и жизнью? Возможно ли в отношениях изменить дорогого тебя человека? Фактически, «создать» его заново для себя. И до какой степени можно его изменить?

Наконец, есть ли место подлинным живым чувствам в мире хитроумных денежных комбинаций: и кто, в результате, выигрывает в таком нечестном мире?

Наверняка, есть и другие вопросы, подобные этим, и, при желании, можно разглядеть их в фильме «Лучшее предложение». Этот фильм смотрится на одном дыхании, и в первую очередь, благодаря великолепной игре Джеффри Раша в роли одного не очень честного аукционистa, которого движет вспыхнувшее чувство и внутреннее благородство. Глядя на этого актера, становится понятно, что эта черта присуща не только его героям, но и ему самому. Оттого, пожалуй, ему так легко удается сыграть такие столь разные образы, обнаруживающие сходство только если повнимательнее присмотреться к ним.

К слову сказать: за свою игру в фильме «Король говорит» Джеффри Раш был, на мой взгляд, более чем достоин Оскара. Однако, среди четырех призеров этого фильма его имени не было. Как и его герой, Лайонел, оставшийся в тени Его Королевского Высочества, так и он сам был, как будто бы, несправедливо обойден почестями.

Надеюсь, когда речь зайдет о присуждении наград за этот фильм – «Лучшее предложение», справедливость, пусть хоть и такая формальная, все же восторжествует.
aklyon: (Ashtrum)
Накопившееся удивление последних лет так велико, и так просто оказалось его сформулировать, что я решил продублировать вопрос из Фейсбука и сюда (а то там меня не очень-то и замечают):

Интересно, почему так часто от взрослых вменяемых людей приходится слышать фразы типа «Ты всегда...», «Ты никогда не...», «Теперь я начинаю понимать, почему тебе так сложно с Х...» (о сложностях с Х говорящему известно понаслышке) и так далее, и есть ли хорошая книга, какая-нибудь «Психология для дошкольников», к которой всех этих взрослых, умудренных опытом людей можно отсылать? А то чувствуешь себя как заезженная пластинка, когда в тысячный раз приходится просить высказывать претензии и неудобства в ДАННОЙ КОНКРЕТНОЙ ситуации, а не в миллионах других воображаемых, в которых ты «всегда...» или ты «никогда...» (разумеется, «ты» – совершенно не обязательно и не всегда «я – Артур Клява») Знакомо?
aklyon: (scarf)







Прочитал потрясающую историю о многовековых попытках расшифровки так называемой «Рукописи Войнича» (вот эта статья на английском, о самой рукописи есть обширный материал на разных языках и в Википедии, например вот здесь по-русски).

История достойна пера какого-нибудь Дэна Брауна или Умберто Эко (и, оказывается, действительно, несколько литературных, кино- и компьютерных произведений уже обращались к этой теме. Но это все как-то по мелочам, а на мой взгляд, сама история так и просится на страницы толстого бестселлера, целиком и полностью посвященного ей), некоторые сюжетные повороты поражают воображение.

Так, например, один профессор проводит последние годы своей жизни в анализе закорючек на концах таинственных букв, и ему кажется, что разгадка уже близка... а закорючки оказываются естественным процессом высыхания чернил. Или, скажем, один из параллельных сюжетов – книжный магазин владельца манускрипта Вильфрида Войнича, бежавшего из Сибири в Англию (и женившегося на той самой Этель Войнич, которая написала «Овода»!), становится местом подпольных встреч революционеров. Наконец, за шестьсот лет со дня написания манускрипта меняются средства и способы его расшифровки. Если раньше рукопись передавали между собой из рук в руки алхимики и профессора криптографии, а потом в течение почти трех веков она вообще была погребена в хранилище иезуитского ордена в Риме, теперь, благодаря «Всемирной паутине», любой человек из любого уголка мира может попробовать свои силы в расшифровке этого загадочного документа. Вот только годы идут, а ключа к разгадке ни у кого нет, так что даже создается впечатление, что это – либо средневековая шутка, либо искусная современная подделка.

В любом случае, попробовать свои силы в дешифровке можно вот здесь. Не правда ли, красивая история? Одна таинственная рукопись, а вокруг нее столько надежд и разочарований, столько великих ошибок грандиозных умов, столько разных судеб намешано – от средневекового алхимика, настолько богатого, что даже император обращался к нему за займом, до бывшего сибирского заключенного, а ныне – не очень известного лондонского букиниста!
aklyon: (scarf)
Витрины немецких городов оказались удивительно живописными.
Заглянув в них, можно увидеть прошлое и настоящее.

Нюрнберг:



Нюрнберг, Страсбург, Саарбург и Париж в отражениях )

Продолжение следует.
Все впечатления о поездке
aklyon: (scarf)
Когда принимаешь решение поехать навестить родственников в небольшой немецкий городок Саарбрюкен, вдруг сама собой начинает появляться перед глазами неожиданная информация о значимости этого места.

То в виде заметки на французском языке о выставке уличного искусства, проходящей на старом металлургическом заводе «Völklinger Hütte» под Саарбрюкеном.

То в виде рецензии на превосходную запись всех симфоний Брукнера, выполненную оркестром Саарбрюкенского радио под управлением Станислава Скровачевского.

На выставку мы, в результате, так и не попали. Но зато, следуя традиции каждый раз привозить из заграницы себе в подарок какой-нибудь диск с классической музыкой, мы купили диск с 9-й симфонией Антона Брукнера из вышеупомянутого комплекта (желающие, кстати, еще могут скачать его вот здесь).

Традиция покупать в заграничных поездках диски с классической музыкой возникла довольно давно. В идеале это должна быть музыка, каким-то образом связанная с данным местом. Так, из Риги я привез диск изумительной латышской певицы Инессы Галанте, а из Лондона – запись струнной музыки Элгара и Воана-Уильямса (которой, в частности когда-то пели дифирамбы вот здесь).

А вот выбрать в музыкальных магазинах Парижа диск, как-либо связанный с этим городом (или вообще – со всей Францией), оказалось, на удивление, трудной задачей. В результате я воспользовался литературной ассоциацией и купил в магазине на Елисейских Полях вот эту вот запись Марты Аргерих – не так давно, открыв ее биографию, написанную журналистом Оливье Беллами, я понял, что мой начальный уровень французского вполне позволяет мне читать ее и даже получать удовольствие от такого чтения.

Ну и, конечно, сам французский язык по природе своей невероятно музыкален.

В Париже мы провели три дня. Как известно, французы очень вежливы, и невозможно сосчитать – сколько раз за день направо и налево произносишь «Merci, monsieur!», «Merci, madame!»...

Merci, merci… – где я это слышал?

А вот где: Марио Дель Монако поет арию из Отелло «Niun mi tema».

Отзвучал финальный аккорд, и еще до шквала аплодисментов один из потрясенных зрителей восторженно выдохнул: «Merci!».

Наверняка есть записи и получше – и других певцов, и самого Дель Монако.

Но эта запись – особенная. Особенной сделал ее вот этот вот выдох потрясенного слушателя: «Merci!» – как свидетельство необычайной связи между певцом и залом в тот вечер.

Теперь и я произношу по разным поводам «Merci!» с таким же придыханием, и каждый раз мне вспоминается этот редкий момент, запечатленный на пленке.

Вот она, эта запись:



Продолжение следует.
aklyon: (scarf)
Одно из основных правил общения с людьми гласит: собеседник должен быть интересен тебе больше, чем ты сам.

Дальше идут тонкости: как дать ему это почувствовать? можно ли притвориться (ведь известно, что людей в первую очередь интересуют они сами, и только потом уже окружающие)? как соблюсти грань между подлинным интересом и вторжением в личное пространство другого?

Всегда любопытно было проверять это правило в рамках общения с незнакомыми людьми: каждая такая ситуация, когда незнакомый человек давал мне понять, что я ему действительно интересен, и что ему больше хочется слушать меня, чем рассказывать о себе, запоминалась мне необычайно ярко. И человек такой запоминался надолго. А бывало – вот все правильно, и тебя расспрашивают и вроде даже как бы слушают, а разговор происходит какой-то обыкновенный, малосущественный; ты понимаешь, что либо тебя не очень-то слушают, либо просто как-то не умеют это показать.

В связи со всем этим, я часто вспоминаю одну историю, записанную Сергеем Юрским. Речь идет о настолько блистательном, аристократическом поведении, что, пожалуй, воспринимается как притча.

Наверное, действительно трудно достичь такого высшего пилотажа в общении с людьми, А может быть, это вообще – дар Божий, который не каждому дан. Не знаю. Но какова сама история! И. замечу напоследок, записана она тоже великолепно.

Вот сам рассказ по линку с середины страницы: «Дивертисмент (Уроки аристократизма)»

(Вообще, надо сказать, весь сборник воспоминаний и размышлений Сергея Юрского «Игра в жизнь» я читаю и перечитываю с огромным удовольствием)
aklyon: (mehaber)
Один из важнейших документов мировой литературы в исполнении автора:



(В данном случае любые мои слова кажутся лишними).
aklyon: (scarf)
Субботний вечер в Иерусалиме. Мы с Катей гуляем по недавно открывшейся отреставрированной старой железнодорожной станции, смотрим по сторонам, обсуждаем – где выпить кофе перед спектаклем…

Кто-то трогает меня за плечо. Я оборачиваюсь. Передо мной стоит девушка лет двадцати:

Мне показалось знакомым твое лицо, я спросила у мамы, и она мне напомнила – да, ты работал охранником в той начальной школе, где я училась.Я хочу попросить прощения за то, что мы с моей подружкой Тамар к тебе приставали тогда и всячески усложняли тебе жизнь – выключали радио с классической музыкой, которoе у тебя работало в нашем школьном фойе, и вообще… Извини нас, пожалуйста, мы не хотели. Я сейчас служу в армии… но ты прости нас за все, что мы делали тебе тогда, ладно?

Что говорят в таких случаях?

Что из детей-хулиганов нередко вырастают достойные люди – и главное не кем ты был тогда, а кем ты стал сейчас?

Что, когда девочки в нежном возрасте выключают радио на столе у охранника школы – это может означать только одно: что этот охранник им нравится?

Что во взрослом мире, в отличие от детского, и пакостят больнее, и извиняться за свои пакости зачастую почему-то не принято?

Что я вспоминаю весь тот период своей жизни со смешанными чувствами, среди которых, однако, превалирует благодарность многим учившимся в той школе детям за ту культуру отношений и общения, которой они были наделены?

Да, действительно, я на всем протяжении ее краткого монолога пытался сказать что-то подобное.

Но, боюсь, что все-таки самого главного я вчера так и не успел, не смог ей сказать.

Иногда кажется, что мы живем в мире потерянных ориентиров. Такие понятия, как честь, взаимное сострадание, просьба о прощении, внимание к человеку и к важным мелочам, окружающим его, и так далее, мельчают и обесцениваются. Нам легче послать короткое смс с восклицательным знаком и «смайликом» в конце, чем просто встретиться с человеком и сказать ему в глаза – как мы его любим, как мы восхищаемся им, как он нам дорог. Мы зачастую предпочтем прикрыться иронией и «простебаться» друг над другом, чем повести себя искренне и естественно, сказав то, что мы действительно думаем.

Нам так трудно бывает извиниться друг перед другом за отсутствие внимания, времени, за отсутствие у нас самих какого-то тотального и настоящего понимания других.

Но вот что удивительно: вдруг, на какое-то короткое время это оказывается не так. Стоит перед тобой незнакомая девочка из тех времен и просит прощения – за что? За те мелочи, которые ей-то тогда были не важны, а теперь кажутся такими важными? За то, что она как будто бы слишком поздно осознала, что невинная шалость может до глубины души оскорбить другого человека?

Я благодарен ей за ее смелость и за ее слова! Я благодарен ей за такую правильную и такую нетривиальную «расстановку ударений» на тех вещах, которые были и всегда будут для меня очень важными и очень ценными. Я благодарен ей за возможность еще раз вспомнить тот период своей жизни и еще раз отнестись к нему с уважением и теплом.

Когда-то я посвятил ему вот этот вот пост.

Тогда, почти пять лет назад, по ряду причин пост был подзамочный.

Думаю, что пришло время вынести его из-под замка и еще раз перечитать.
aklyon: (scarf)
Знал ли я, однажды в автобусе случайно открыв роман Меира Шалева «Как несколько дней», как он перевернет мою жизнь?

Что я и много лет спустя не смогу назвать ничего другого в современной мировой литературе, что задевало бы меня так же сильно и глубоко?

Что я когда-нибудь буду играть в спектакле по этому роману и радоваться возможности представлять этот великий текст со сцены (как когда-то радовался я, представляя со сцены на иврите стихи Бродского в спектакле «Убийство на берегу моря»!)?

Иногда я жалею, что не могу посмотреть этот спектакль со стороны.

Или, даже, не совсем так: я жалею, что так трудно мне писать о нем, именно потому, что я не вижу его со стороны.

В своей воображаемой рецензии я бы обязательно написал о тех деревянных досках, торчащих по краям сцены угрожающими трезубцами: вилы в руках Юдит, ломающаяся ветка, «как разгневанная богиня» оборвавшая ее жизнь – эти судьбоносные предметы предопределены в декорации спектакля с самого начала и до самого конца.

Вообще, мне нравится, когда рецензенты находят скрытые метафоры в нашем спектакле. Например, очень хорошо это удалось Михаэлю Хендельзальцу, когда он сравнил нашу интерпретацию со сплетенной косой.

Полагаю, что можно находить и другие метафоры, которыми пропитан сценический воздух.

И на сцене, и в жизни.

Помните венецианские бумажные кораблики вот из этого поста?

Вы можете увидеть их на нескольких фотографиях спектакля вот в этом вот трейлере, под замечательную музыку нашего музыканта Бори Зимина:



А если еще не видели самого спектакля, или хотите посмотреть его повторно: ждем вас на следующей неделе, 16 и 18 мая, в иерусалимском театре «Хан»!

February 2014

S M T W T F S
      1
2345678
910 1112131415
16171819202122
232425262728 

Syndicate

RSS Atom

Page Summary

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Aug. 22nd, 2017 06:22 pm
Powered by Dreamwidth Studios