aklyon: (scarf)


Я очень люблю Альберто Джакометти. Я помнил, что несколько его работ есть в коллекции Пегги Гуггенхайм в Венеции. К сожалению, в наш последний приезд в Венецию я их не увидел. Как объяснила нам смотрительница – их увезли на какую-то выставку.

И кто бы мог подумать, что неувиденного мною венецианского Джакометти вернет мне... израильский скульптор Ахарон Бецалель! Который, кстати, сам признавался, что находится под влиянием великого швейцарца.

Конечно, его работы выглядят несколько вторично.

Но все же советую вам побывать в его галерее, находящейся в иерусалимском районе Эйн-Карем: там очень необычно и уютно.

В галерее Ахарона Бецалеля )

Все фотографии с весеннего визита в Эйн-Карем можно посмотреть вот тут.
aklyon: (dictor)
Напоминаю жителям Хайфы и окрестностей, что 11 мая, в 21:00 мы у вас со спектаклем «Право быть идиотом» по роману Колина Хиггинса «Гарольд и Мод». Приходите, будем рады видеть вас в зале!

(картинка кликабельна)

aklyon: (scarf)
На этом сайте закончили выкладывать двенадцать дисков выдающейся пианистки Фелиции Блюменталь, о которой я писал вот здесь.

Заглядываю в записную книжку собственных пожеланий от фонотеки и ставлю галочку напротив долгожданного концерта Аренского, а вот «Концерт в бразильских формах» Хекеля Тавареса, увы, все еще находится в поиске.

Но мечты, как видим, иногда сбываются.

На мой слух, у нее какой-то удивительный звук при безупречной виртуозности.

Убедиться в этом можно, послушав, например, вот эту подборку.

Также захотелось поделиться вторым сокровищем, найденным недавно: это «Пестрые листки» Шумана (здесь их играет Рихтер):



Я много лет искал эту музыку, после того как услышал этот потрясающий траурный марш, начинающийся на 16:23 – и сейчас автоматически прокручиваю до этого места. Хотя, безусловно, и все целиком стоит послушать.

Почему так редко записывают это произведение?

Хотя вот здесь можно послушать еще несколько версий (правда, не все из них полные).

Приятного прослушивания.
aklyon: (Sganarel)
На выходных приготовил то ли «кутью», то ли «коливо», то ли что-то другое, руководствуясь вот этим вот рецептом (иврит).

Понравилась сама идея сделать такое нетривиальное сладкое блюдо, смешав вареные зерна пшеницы с изюмом и добавив туда еще и оливковое масло, бальзамический уксус, мед, соль, перец и листья мяты.

Необычно и просто, особенно для меня – у которого кулинарные способности, прямо скажем, ниже плинтуса не сильно развиты.

Интересно – есть ли у такой «кутьи» устоявшееся название на иврите, и насколько оно популярно в других культурах (спасибо столовой Яд ва-Шема за идею этой сладкого блюда на нашем столе, но вряд ли там, в столовой, знают, что подают к обеду «ритуальное поминальное блюдо славян»).
aklyon: (scarf)
В этом прощальном посте мыслей не будет, только немного подписей перед фотографиями:



Венеция-2012: Прощальный пост )

До свидания, Венеция! Мы еще встретимся!



Полностью наш венецианский альбом можно посмотреть вот здесь.

Все впечатления о поездке можно прочитать вот по этой ссылке: «Венеция-2012: впечатления о поездке»
aklyon: (scarf)
Мы все всё время приходим друг к другу, уходим друг от друга, приближаемся к нашим любимым, отдаляемся от предавших нас, уходим на войну, возвращаемся с войны, или уходим с войны в смерть. Бесконечное движение круга жизни. Шел-шел по жизни человек, и вот повстречал он однажды... Но, поскольку человек этот стоит на массивном деревянном кругу, сам человек стоит на месте, а идет только круг – его жизнь, его время...

Это великолепное режиссерское решение, действительно, – завораживает. И отлично работает.

А вот обо всем остальном остались лишь воспоминания.


Известно, что театральное действо, как правило, остается больше в визуальной памяти, чем в слуховой: из любимых спектаклей мы лучше всего запоминаем зрительные образы, картинки. И уж совсем редко, но бывает: в памяти остается потрясение от актерской работы, причем такое, которое словами не выразишь.

Спектакль Гешера «Деревушка» был поставлен в 1996 году и быстро стал легендарным. Из него обычно запоминались три вещи – одно режиссерское решение и две актерские работы: вращающийся круг, на котором, собственно, и происходило все действие, овечка в исполнении какой-то изящной молодой актрисы, и главный герой Йоси – в исполнении Александра (Исраэля) Демидова.

Особенно потрясала сцена, в которой Йоси пытался оживить своего брата Ами, погибшего на войне.

Можно было пересказывать ее содержание: круг уносит распластанное тело назад, в смерть, пока Йоси тщетно пытается вдохнуть жизнь в своего старшего брата – Ами, почитай газету, Ами! Ами, съешь яблоко, Ами! Ами!..

Но в том-то все и дело, что происходящее нельзя было пересказать словами: Демидов, говорили зрители, колдовал, делал что-то абсолютно необъяснимое, непонятно как, но сцена эта врезалась в память, становилась подлинным событием.

А спустя несколько лет после того, как спектакль сошел с подмостков, в Гешере приняли решение восстановить его, приурочив показы к празднованию 65-летия независимости Израиля. Правда, из прежнего состава остались, кажется, только Демидов и Наташа Манор.

К сожалению, я не видел «Деревушку» тогда, в середине 90-х, а только слышал о ней. Может быть, именно это и помешало сегодняшнему моему восприятию. Я знал, что будет круг и потрясающая сцена оживления. Как ни старался, я никак не мог забыть о зрительских рассказах об этой сцене (в одной хасидской притче говорится, что, забыв чудотворную молитву, можно просто рассказать о ней с верой и вдохновением, и чудо все равно произойдет. Получилось, что рассказы о сцене были сильнее самой сцены, сильнее того, что я увидел).

В результате произошло то, что, к сожалению, происходит в последнее время все чаще и чаще – действо воспринимается головой, а не сердцем.

Мне показали «оболочку» великолепного спектакля. Спектакля, в котором люди двигались по кругу, как по жизни, в котором актеры играли животных, и их было жалко, как жалко людей, в котором когда-то была потрясающая сцена оживления. Все это было в нем когда-то.

Но, наверное, как нельзя войти в одну реку дважды, так нельзя повторить чудо, если забыл молитву, а талант к чудесным рассказам потерялся где-то по дороге.

Я понимал умом – каким событием была когда-то, наверное, смерть овечки. Как могло защемить сердце от последнего монолога Йоси в исполнении Демидова. Наконец, каким необъяснимым потрясением была сцена оживления.

Но сердце мое оставалось холодным и к толстоватой овечке в исполнении, если не ошибаюсь, Рут Расюк, и к ключевой сцене, которая была сыграна как-то скомкано и пусто.

Жалко, что время этого замечательного некогда спектакля прошло. С другой стороны, хорошо, что хоть его «оболочку» я смог увидеть целиком: по ней, действительно, можно судить о былом величии замысла и таланта.
aklyon: (Clown)
Из Москвы пришла новость о маленькой, но приятной мелочи: несколько предложений из моей рецензии на «Дядю Ваню» цитировали на канале «Культура» в программе Андрея Максимова.

Новость-то приятная, только вот рецензия моя, полагаю, может быть не очень приятной ушам режиссера спектакля Андрея Кончаловского.

Правда, говорят, зачитали только только приятные куски – например, о том, как хорошо бы было, если бы Серебрякова играл Багдонас.

Так что хорошо, наверное, что в такой день я не расстроил именитого режиссера.

А ведь еще накануне я думал – каким бы образом поздравить коллег с сегодняшней датой. И придумал вот что:

К сожалению, нечасто приходилось до сих пор видеть постановки, которые бы по-настоящему взволновали меня. Но о каждом таком спектакле я старался что-нибудь написать. Со временем накопилось восемь заметок о таком «существенном» театре.

И вот, в этот праздничный день захотелось перечитать эти записи, с тем, чтобы еще раз вспомнить: бывает редкий замечательный театр, бывают спектакли, после которых задумываешься – как же зафиксировать мимолетное, ускользающее, как натренировать свою память и душу, чтобы унести чудо этого конкретного вечера с собой в дальнейшую жизнь.

Предлагаю своим читателем ссылки на эти заметки. И поднимаю тост за то, чтобы таких существенных, серьезных впечатлений было как можно больше.

«Рассказы Шукшина» Алвиса Херманиса – деревенский божок в деталях

«Гамлет» Эймунтаса Някрошюса – ритмы жизни и ритмы смерти

«Дядя Ваня» в постановке Льва Додина

«Песни с чердака» в театре «Микро» – о благодарности

«Хлам» Ирины Горелик, Саратовский театр драмы – «пускай останутся двое…»

«Последняя любовь Чехова» в Театре Микро – ненаписанная чеховская пьеса

«Одиссеус Хаотикус» – клоунада высшей пробы

Театр «Микро», спектакль «Обеты», взгляд со стороны, назревшее

(Среди этих рецензий, как вы заметили, рецензия на «Дядю Ваню» Театра имени Моссовета отсутствует)

С праздником вас всех, друзья!
aklyon: (dictor)
После выступления нашего театра в Хайфе со спектаклем «Как несколько дней» (отзывы об увиденном можно прочитать вот здесь и вот здесь), 20 марта 11 мая мы снова играем на сцене Хайфского театра, на этот раз спектакль «Право быть идиотом»:



Приходите, будем рады видеть вас в зале!
aklyon: (scarf)
...таким же энтузиастам.

Когда вы бежите, вы замеряете время, расстояние, или просто – бегаете в свое удовольствие, сколько хочется? И какой параметр вы стараетесь увеличивать с каждой пробежкой – время, расстояние или скорость? Спасибо за ответы.
aklyon: (scarf)
Как прекрасно, когда все твои представления о любви и совместной жизни, казавшиеся на разных этапах то чересчур романтичными, то слишком сказочными, а то и просто – несбыточными, на деле оказались правдой. Оказывается, можно чувствовать себя счастливым каждый божий день, можно по много раз признаваться в любви – и слова от этого не станут затертыми и не потеряют смысла, оказывается – можно быть таким, какой ты есть на самом деле.

Нужно было только подождать. И – как бы странно это ни звучало – не меняться.

В качестве музыкального материала, предлагаю послушать замечательную передачу Дмитрия Савицкого на радио «Свобода», посвященную песне «My Funny Valentine», из которой я, в частности, узнал о вот этом исполнении (помимо всего прочего, мне еще очень нравятся вот эти вот «пританцовывания» в конце музыкальных фраз – за роялем, если кто не знает, выдающийся музыкант современности Андре Превин):


aklyon: (scarf)
Практически не отрываясь, посмотрели два сезона американского сериала «Homeland» («Родина» или «Чужой среди своих» по-русски).

Известно, что смену зрительских эмоций можно просчитать с точностью до миллисекунд. Кстати, этим занимаются не только в американском кино. В «сНежном шоу» Вячеслава Полунина, например, есть такая сценка с падающим клоуном, который сидит себе на перекошенном стуле, за перекошенным столом, под перекошенной лампой, и через две секунды падает, потом садится и опять падает и, когда в третий раз он лукаво смотрит на зрителей – а на этот раз я, мол, не упаду – и падает в третий раз... Сценка ошеломляет и врезается в память благодаря тому, что моменты всех падений выверены буквально по миллисекундам: третье падение происходит именно тогда, когда зрительские колебания – упадет на этот раз или нет – достигают своего полного равновесия.

Но, конечно, американские кинопроизводители – подлинные виртуозы такого рода расчетов. С помощью этого умения можно клепать дешевый одинаковый ширпотреб, а можно – и редкие шедевры. Сериал «Homeland» относится ко второй категории.

А вот, все же, интересно, насколько точно можно вообще рассчитать такое идеальное распределение правды и лжи, верности абстрактным идеям борьбы цивилизаций и конкретным любящим тебя людям, ощущения, что ты пешка в игре, начатой не тобой, и что ты все-таки – хозяин своих решений, своих привязанностей, жизненных выборов… так точно просчитать, чтобы двадцать четыре часа экранного времени настолько захватили тебя, настолько не оставляли бы тебя ни на секунду равнодушным к судьбам героев?

В этом расчете четко прослеживаются две основных мысли:

Во-первых, простая привязанность к конкретным людям, верность им, любовь к ним... постоянно оказываются выше сложных и абстрактных идей принадлежности к определенным ценностям и идеям данной цивилизации и народа. Проще говоря, всегда, что бы ни происходило, спасает любовь, спасает человечность (эта мысль прослеживается, кстати, и в российском сериале «Жизнь и судьба»: те мужчины, у которых есть женская любовь, пройдут через любые лагеря и войны и выживут). Мольба любящей дочери – и палец уходит с кнопки управления бомбой, двое любящих, ведомых нахлынувшим на них чувством, выходят из переполненного зала – и только так, фактически благодаря своей любви, единственные из всех там присутствоваших, остаются в живых.

Во-вторых, невероятно виртуозно обыграна неоднозначность всей ситуации и всех наших представлений о ней. Только мы записали кого-то в категорию «плохих», а он оказывается «хорошим», а тот, кто был только что на нашей стороне, давно уже играет на противоположной... или нет?

И на этом пути у всех героев (за исключением, пожалуй, одного) есть своя правда, внятная и понятная. И вот, пожалуй, что самое удивительное – на каком-то этапе начинаешь сочувствовать даже тому, кто ни при каких условиях не должен был вызвать у тебя никакого сочувствия.

Арабский террорист, один из главарей «Аль-Каиды» – «нелюдь» – фактически мстит за убийство своего сына. И вдруг в какой-то момент его гнев и желание отомстить неожиданно становятся понятными, очеловечивают его в наших глазах.

А если бы такое случилось бы с нами?

А один из глав государства, находящегося на нашей стороне, то есть, там, где человеческая жизнь – как будто – бесценна, отдает приказ о бомбежке школы, и гибнут дети, правда, чужие. Свой собственный ребенок, впрочем, катаясь на папенькиной машине, сбивает женщину, оставляя ее умирать на дороге.

И кто после этого нелюдь? И где как ценится человеческая жизнь?

Два замечания по ходу: во-первых, очень жалко, что «Золотой глобус» не получил блистательно сыгравший свою роль Мэнди Пэтинкин (это, по существу, роль второго плана, что напомнило мне, как при раздаче Оскаров был когда-то также несправедливо обойден Джэффри Раш: а ведь он так был достоин всяческих наград за изумительно сыгранную роль логопеда Лайонела в фильме «Король говорит»!)

А, во-вторых, как известно, первоначальная идея сюжета принадлежала израильским сценаристам, которые сняли сериал под названием «Хатуфим» («Похищенные»). И вот, посмотрев два сезона «Homeland», мы начали смотреть первую серию израильского оригинального сериала… и еле-еле досидели до конца.

Да, понятна вся трагедия семей военнопленных, да, видна вся неоднозначность и сложность всей ситуации, да, по-видимому, в израильском сериале изначально больший упор делается на внутрисемейные отношения, а не на «экшн» анти-террористической борьбы.

И вот тут я не знаю: то ли сказывается возраст и опыт американского кино, то ли мне нужно посмотреть весь сериал до конца, потому что дальше будет интереснее, то ли нужно было и начинать с израильского, а не американского, сериала… но первая серия «Похищенных» – это невероятная тягомотина, граничащая с сентиментальностью. Занудное израильское кино во всей своей «красе».

Хочется воскликнуть что-нибудь вроде: «Браво, «Голливуд»!»

Браво! – за тонкий виртуозный расчет создателей сериала, браво! – за поистине высокое искусство!
aklyon: (scarf)


Отражение в окне венецианской Chiesa di San Vidal

Мысль третья: путь по венецианскому сплетению улиц, площадей и мостов – это путь по твоей жизни, со всем ее разнообразием людей, ситуаций и возможностей выбора. Ни в каком другом городе это не ощущается так остро.

(Мысль не нова и уже была высказана по поводу моей предыдущей поездки в Венеции, вот здесь).

На этом пути могут встретиться весьма любопытные и неожиданные совмещения.

Слава Богу, я не литературовед и не профессиональный критик. Поэтому мне не нужно объяснять ни самому себе, ни другим, как так получается, что из всей современный художественной литературы единственный роман, который по-настоящему задевает меня лично, который вошел в мою жизнь и прочно укоренился в ней, и с тех пор поставил и определил очень высокую планку моих дальнейших ожиданий от современной литературы… – это роман Меира Шалева «Как несколько дней» (о котором я уже писал на страницах этого журнала).

Кажется, говорить о нем я могу бесконечно. Перечитывая его – уже не помню – в какой раз, я продолжаю плакать над знакомыми уже наизусть страницами (а слезы для меня по-прежнему остаются важным критерием в оценке – «мое-не мое»). По-прежнему хочется кричать на весь мир о величии этого романа, этой своеобразной энциклопедии любви, и по-прежнему удивительно, что Шалев до сих пор воспринимается многими как «один из…» (хороших писателей), в то время как мне абсолютно очевидно, что это писатель – стоящий на голову выше всех своих коллег своего поколения.

Как странно, что этот роман еще не растаскан на цитаты, что люди редко вспоминают истории из него. Старик, ковыляющий по соседней улице, сгибающийся под тяжестью груза своей души, кольцо, повисшее в воздухе на том месте, где должна была бы быть рука невесты, расстояние между кроватями супругов, отмеряющее ход времени, невеста, плывущая по широкой, безбрежной, золотисто-зеленой бескрайней реке (эти строки – прекрасная поэзия и на русском, и на языке оригинала!)… – все эти образы, как и множество других, навсегда теперь будут со мной.

Ну, а кроме всего прочего, Меир Шалев – великий парадоксалист. Оказывается, можно влюбиться в женщину просто потому, что жизнь для еврея – как в галуте, так и на Земле Израиля – не жизнь, в ней всегда все одинаково: везде вся та же грязь и пот. И еще: оказывается, вся Вторая мировая война была затеяна только для того, чтобы Яков Шейнфельд сыграл свадьбу с Юдит Рабинович. Вот так-то.

А разве великая любовь не нуждается в великой войне?

Отныне и навсегда два мудрых парадоксалиста сопровождают меня в литературе: с тринадцати лет это Иосиф Бродский, ну, а, вот, недавно к нему прибавился еще и Меир Шалев.

В нашей венецианской поездке можно было поклониться им обоим.

Венеция-2012-3: Любопытные совмещения )

Окончание следует.

Все впечатления о поездке.
aklyon: (scarf)
Я располагал ивритские титры на слайдах презентации к двум чеховским спектаклям, которые привез к нам Театр имени Моссовета, и думал вот о чем:

Во-первых, в мире сейчас идут десятки спектаклей по пьесам Антона Павловича, и то, что сделали Кончаловский и его именитые актеры – это всего лишь один такой спектакль из нескольких десятков. Стоит ли расстраиваться из-за него?

Ну, а, во-вторых, мы живем в век интерпретационной свободы, когда на каждое самовыражение художника (или «художника») находится свой поклонник – стоит только почитать разнообразный спектр отзывов о работе Кончаловского (здесь и здесь. А странно: почему к этому режиссеру у меня всегда было какое-то внутреннее предубеждение? Нехорошо, конечно, так говорить, но в таком формате можно: почему-то, хоть я и знаком с творчеством Кончаловского весьма пунктирно, я всегда думал о нем, увы, как о бездарном режиссере. Нынешний опыт со спектаклями Театра имени Моссовета лишь подтвердил это мое некомпетентное мнение).

В середине этих, не очень-то веселых, мыслей что-то в записи спектакля (которую я больше слушал, сличая с титрами, меньше смотрел) заставило меня проснуться. На сцене зазвучала живая речь, что-то в самом посыле актерского голоса выгодно отличалось от той штампованной самодеятельности, звучавшей в актерских голосах до сих пор. Остановил запись и присмотрелся – ну, конечно! это был Владас Багдонас в роли Чебутыкина (правильно делают иные режиссеры, когда не смотрят свои или чужие спектакли, а слушают их – ведь фальшь и правда слышны мгновенно).

Театр имени Моссовета привез к нам два спектакля: «Три сестры» и «Дядю Ваню». Ах, как бы мне хотелось, чтобы Багдонас сыграл Серебрякова в Дяде Ване. Какой бы, наверное, это был бы интересный Серебряков!

Но Кончаловскому зачем-то понадобилась иная интерпретация и этого образа, и всего спектакля. Зачем? – я не понял. Да и сама режиссерская интерпретация всего спектакля во время живого просмотра первых двух действий (кажется, впервые в жизни я ушел в перерыве) оставила меня в крайнем недоумении.

Зачем открытым приемом, под видеоряд современных московских улиц и гудение машин, идет смена декораций? У них что – нет денег на нормальный занавес? Или так я должен почувствовать преемственность времен (а я ведь уже почувствовал эту «преемственность», когда Домогаров в роли Астрова «оговорился»: «Кругом тебя одни муд… чудаки». Почувствовал – и стало противно)? Зачем в начале спектакля Елена Андреевна качается на качелях, а потом до самого антракта эти качели остаются на авансцене (мне казалось, что это – Елена Андреевна, но критики замечают, что это Вера Петровна, покойная мать Сони. Все равно непонятно)? Зачем некоторые актеры, отыграв свою сцену, остаются сидеть по бокам, в то время как другие уходят совсем? По какому признаку идет разделение?

Наконец, почему во время всего этого ничего кроме отвращения, скуки (и отнюдь не в чеховском смысле этого слова!) и неловкости за штампованную игру именитых актеров не испытываешь? И не веришь ни комикующему Филиппенко в роли Серебрякова (ну почему? почему не Багдонас?), ни карикатурной Вдовиной в роли Елены Андреевны, на монологах Астрова в исполнении Домогарова засыпаешь, а просыпаешься – знаете когда? Когда актеры начинают истерить (надо сказать, очень действенное средство – актерская истерика. Проведите такой эксперимент – попросите своего знакомого истерично крикнуть что-нибудь, ну, например, фразу «Я люблю тебя!!!» – обязательно проснетесь и, может быть, даже – поверите ему).

В общем, наверное, дело вот в чем: на основе материала, предложенного великим драматургом, Кончаловский поставил спектакль о том, что ужасы ХХ века были предвосхищены неинтересными, неглубокими, черствыми людьми, которые никогда ничего не чувствовали, а лишь иногда домогались друг-друга (причем всегда как-то одинаково) и устраивали периодические истерики, когда домогательства не срабатывали. И дальше всеми сценическими средствами Андрей Сергеевич пытается донести до зрителя мысль о том, что все эти противные, неинтересные, скучные, кривляющиеся люди позапрошлого века – это также и мы – люди века нынешнего.

Что-то я такое о Чехове слышал и раньше. То ли, что он высмеивал пошлость, то ли, что в его пьесах никто никого не любит, то ли, что его пьесы населены сплошь и рядом скучающими (или скучными – вот тут уже не ручаюсь за точность слухов) людьми, которые иногда о чем-то таком мечтают (например, о Елене Андреевне на качелях).

На вчерашнем спектакле все эти слухи о великом драматурге подтвердились. И, более того, были выражены максимально доступными для моего понимания средствами: актерской истерикой, современным видеорядом, открытой сменой декораций, появлением женщины в белом на качелях… Вот только звука лопнувшей струны не было. Зато были паузы и звон столовых приборов.

Уходя со спектакля в антракте, вспомнил фразу одного поклонника, записанную Сергеем Юрским: «Спасибо вам, Сергей Юрьевич, за то, что вы не снимались не в тех фильмах».

В данном случае, кажется, несколько хороших актеров (ну, а Владас Багдонас – просто великий актер) не уберегли себя от того, что сыграли не в том спектакле.

И это в лучшем случае, потому что в худшем пришлось бы признать, что профессия (или «профессия») еще никогда никого не спасала от откровенной халтуры.

Впрочем, может быть, это так и есть.
aklyon: (svadba)
и, положив ручки на мои плечи, целует меня в лысину».

Эпиграф: «Их воскресила любовь, сердце одного заключало бесконечные источники жизни для сердца другого» (Ф.М.Достоевский, «Преступление и наказание»)

(Это будет пост, хоть и с венецианским материалом, но не про Венецию. Поэтому и не нумерую его как венецианский)

У нас сегодня годовщина свадьбы. В честь этого радостного события предлагаю подборку венецианских фотографий, на которых изображены мы:

Мы и Венеция )

...А также ссылку на небольшой рассказ Антона Павловича Чехова: «О том, как я в законный брак вступил».
aklyon: (scarf)


Мысль вторая: Берите с собой в будущее только счастливые воспоминания, даже если это не то, что происходило в действительности!

В фильме «Тайна в его глазах», о котором я писал вот здесь, есть один эпизод, к которому я возвращаюсь мысленно вновь и вновь.

Двое друзей, судебных следователей, расследующих одно и то же преступление. Бенхамин Эспосито и Пабло Сандоваль. Пабло, к сожалению, любит выпить. Однажды, после очередной попойки, Бенхамин оставляет Пабло у себя дома, чтобы тот выспался и протрезвел, а когда возвращается, то обнаруживает, что дверной замок сломан, а его друг зверски убит неизвестными. И еще: фотография, на которой запечатлены Бенхамин и Пабло вместе, опрокинута.

Через много лет, пересказывая эту историю, Бенхамин говорит примерно следующее:

Мне хочется верить, что Пабло погиб, спасая мне жизнь. Что на вопрос: «Это ты – Бенхамин?», он ответил: «Да, это я», и перед тем, как его изрешетили пулями, успел перевернуть фотографию, чтобы убийцы не смогли заметить ошибку.

Впрочем, добавляет Бенхамин, возможно все было не совсем так, Пабло просто заснул, мертвецки пьяный, а фотография упала сама. Никакого подвига, на самом деле, не было.

Но мне хотелось бы верить, что мой друг спас мне жизнь.

А его собеседник на это замечает: правильно, мы сами ответственны за то, какие воспоминания мы берем с собой в будущее, и пусть это будут хорошие, счастливые воспоминания. Пусть даже это будет не то, что было когда-то в действительности, главное, чтобы отобранные нами «воображаемые» воспоминания были счастливыми.

Последний вечер в Венеции. С утра шел дождь, потом он прекратился и туман стал медленно обволакивать город, тот самый «Король-туман» из предпоследней части эссе «Набережная неисцелимых». На наших глазах Венеция меняла облик, становилась таинственным, мистическим городом из какого-нибудь сна. Мы стояли на мосту Риальто, который в это время был непривычно тих и почти безлюден, и смотрели на канал. В какой-то момент нам даже показалось, что водный транспорт перестал ходить из-за сильного тумана: никакого движения по Canal Grande не было. Потом все-таки раздался гул подъeзжающего вапоретто.

Венеция в тумане )

Зачарованные этой картиной, мы спустились с Риальто, прошли еще немного и вышли на площадь Сан-Марко.

«Флориан» был еще открыт, но мы уже отметились в нем два дня назад, а просто так заходить не хотелось. Поэтому мы ограничились тем, что раскланялись через стекло с хозяином этого легендарного кафе, представительным итальянцем в очках (тем, кто когда-либо был в «Флориане», наверняка он знаком и запомнился). Обычно, официанты «Флориана» одеты в белые жакеты, однако на сей раз на хозяине кафе был черный фрак.

Словно дирижер Флорианского оркестра, раскланялся он с нами через витрину своего владения.

И тут Катя сказала: а давай зайдем внутрь – спросим: знал ли он Бродского. Ведь он здесь уже давно, наверняка он мог подавать великому поэту кофе, беседовать с ним о погоде и о последних новостях. Давай спросим, а?

И в этот момент мне отчетливо вспомнился тот самый эпизод из фильма «Тайна в его глазах», который я пересказал выше.

И мы не зашли в тот вечер в кафе «Флориан», и не спросили у его хозяина, знал ли тот Бродского.

И ушли мы с площади Сан-Марко, уверенные в том, что «видели человека, который видел Бродского», что наверняка он подавал ему кофе и беседовал с ним о последних новостях и об уровне воды в заливе. Мы также до сих пор уверены в том, что хозяин кафе «Флориан» помнит наизусть несколько стихотворений Бродского (и в тот туманный вечер мог бы заворожить нас итальянскими звуками знакомых строчек), а узнав о смерти поэта, закрылся у себя в комнате, залпом выпил стакан граппы и заплакал о нем.

Но мы так и не задали хозяину «Флориана» этот вопрос о знакомстве с Бродским, потому что в глубине души все-таки немного побаивались, что имя великого поэта ему тоже ни о чем не говорит (помните заключительную часть моего первого венецианского поста?).

И остались у нас хорошие, счастливые воспоминания о хозяине кафе «Флориана», пусть даже мы и не захотели узнать то, как все было на самом деле.

Ведь тьмы низких истин мне дороже нас возвышающий обман.

(Как же все в жизни связано!: позавчера смотрели фильм Марлена Хуциева – «Послесловие». Герой Ростислава Плятта говорит своему зятю, которого играет Андрей Мягков: «А знаешь, я видел Маяковского... Он стоял на улице и что-то писал в записную книжечку. Человек высокого роста в сером костюме, серой кепке, папироска в углу рта, через руку перекинута трость. Как скала возвышался среди толпы... А когда я проходил мимо, я сказал: «Здрасте, Владимир Владимирович». Он перевернул страничку, посмотрел на меня, улыбнулся и кивнул. Я шел по улице, и мне казалось, что Маяковский смотрит мне вслед. Но я ни разу не обернулся, знаешь - почему? Я боялся, что он не смотрит мне вслед, а мне этого так хотелось». Та же боязнь узнать правду, то же желание счастливых воспоминаний!)





На последней фотографии Катя поедает одно невероятно вкусное итальянское лакомство, что дает мне возможность перебросить воображаемый мостик к следующему посту, в котором я расскажу о том, как Венеция на своих улицах любит совмещать разные вещи: из детства, из книг, из всей твоей жизни.

Продолжение следует.

Все впечатления о поездке
aklyon: (scarf)


(Несколько раз во время нашей венецианской поездки в голове начинали звучать какие-то строчки, обрывки мыслей, воспоминаний о прочитанном или увиденном. Я решил предворять ими каждый пост, посвященный нашему путешествию. Итак, начинаю, поехали).

Мысль первая: Не ирония, не цинизм, не издевка, а – взаимное сострадание человека к человеку.

Эта мысль прозвучала в фильме «Бродский. Возвращение», который выложен вот здесь.

Приведу далее расшифровку этого фрагмента из фильма полностью, но сначала открою еще раз эссе «Набережная неисцелимых» и перечитаю с самой середины.

Сначала идет описание фотографии военной казни в Литве: приговоренные в ожидании выстрела втянули головы, не понимая, не различая, что «к ним идет смерть, а не боль». Фотография времен войны, стало быть – 1940-х годов. Затем – описание разговора с Ольгой Радж, подругой американского поэта Эзры Паунда. Фашиствовавший поэт скончался в Венеции 1 ноября 1972 года, за полтора месяца до первого приезда Бродского в этот город. Ольга Радж умерла в 1996 году: таким образом, в некотором роде, я – современник этих людей, которые, конечно (в отличие от эпизода, запечатленного на фотографии), руку ни на кого не подняли, а просто запутались в понятиях «добро» и «зло» и оказались не на той стороне. Наконец, Бродский случайно выходит на набережную, с которой в средние века неизлечимые больные в последний раз смотрели на венецианскую воду.



Вот, собственно, все содержание этого тройного блока: военные зверства немецких палачей, американский поэт и его подруга, средневековая набережная…

Если прочитавшие эссе еще не провели последний, но очень важный, напрашивающийся мостик, поэт проведет его сам («Бродский. Возвращение», 1-ая часть)

«Это хорошее название и, кроме того, это относится к людям, с которыми ничего нельзя поделать. И мы все такие».

И мы все такие.

Конечно, бежишь от этого определения, бьющего наотмашь. Цепляешься за поправки к нему самого Бродского: мол, это только после определенного возраста, да и вообще, дело не столько в смысле, сколько вот в этом вот созвучии: «набережная_неисцелимых», и так далее…

А мысль не уходит.

И проявляется, так или иначе, и во время чтения в поездке таких разных книг – повести Фриды Вигдоровой «Любимая улица» и сборника Юрия Карякина «Достоевский и Апокалипсис» (в самолете уже по пути домой как раз и попадаются строчки, в которых связаны «предупреждающий» роман «Бесы» и не услышавшие это предупреждение времена кровавого режима Пол Пота)…

…и после того как, вернувшись из поездки, включаешь новости, и узнаешь то, что весь мир уже узнал три дня тому назад.

И тогда вспоминаешь тот самый фрагмент из фильма о Бродском в Венеции, где поэт, которого многие награждают эпитетом «ироничный», вдруг говорит такие важные слова в пользу совсем других чувств. Вот они, эти слова («Бродский. Возвращение», 5-ая часть):

Не ирония, а – взаимное сострадание! )

Наверное, стоило вначале рассказать – как нам безумно понравилась Венеция, как гостеприимно она нас встретила, какую смену нарядов – солнечных, дождливых, туманных – она нам продемонстрировала за те несколько дней, что мы были там.

Обо всем об этом я, надеюсь, еще успею вам рассказать. Но поскольку именно этот фильм – «Бродский. Возвращение» – я посмотрел прямо перед самой поездкой, и загруженный именно этими словами, вступил на постепенно уходящюю под воду венецианскую землю, я решил начать с этих цитат и размышлений.



А кирпичная стена на «Набережной неисцелимых» покосилась. И почти никто из тех, кого мы на этой набережной наблюдали, не замечал мемориальной доски с таким нелепым русским текстом и более или менее адекватным итальянским. Двое молодых людей прошли мимо, остановились, почитали, пошли дальше. Видно было, что имя Бродского им ни о чем не говорит (как ничего не говорило оно и одному американцу, который три года назад спросил у меня дорогу к могиле Эзры Паунда).



В следующем посте вы узнаете о том, какую ассоциацию вызвал у меня хозяин легендарного венецианского кафе «Флориан».

Продолжение следует.
aklyon: (scarf)
Иосиф Бродский, «Элегия на смерть Ц.В.»

Неловко мне было подглядывать за этими людьми. И не только потому, что они ничего не играют, а живут в кинокадре за той самой гранью, где искусство сливается с жизнью (не в последнюю очередь потому, что сами находятся там, откуда можно заглянуть в небытие, в вечность). Так откровенно живут, на таком градусе отношений, что создается четкое ощущение, что не фильм смотришь, а вот именно что – подглядываешь за ними. За чужими страданиями, болью, окровавленным сердцем.

Неловко мне было, возможно, еще и потому, что мои собственные отношения со старостью и смертью пока не определены. Слава Богу, хоть с любовью мне все понятно. Но старость и смерть всегда оставляют меня беспомощно стоять в растерянности.

Что я, я сам, могу сказать старику, тщетно пытающемуся повернуть время вспять для своей жены, которая неподвижно лежит в кровати и, как маленький ребенок, зовет маму, пробует на язык простые слова: «мама», «дом», старается пропеть детскую песенку «На мосту в Авиньоне все танцуют…», а ведь совсем еще недавно она, возвратившись с концерта, обсуждала звучание восьмых нот в «Экспромте» Шуберта?

А ведь мне знаком такой старик.

Ничего я не могу ему сказать.

Как вообще могу я утешить людей, теряющих своих близких, своих любимых? Какие слова можно найти в такие минуты? Как передать словами все то, что происходит с тобой при виде чужого горя, чужой утраты. Да и нужны ли такие слова? Если сам ничем другим не можешь помочь, нужны ли слова?

Никаких слов я не могу найти в этом случае.

Ведь слова – это то, что принадлежит этому миру (и поэтому так часто они оказываются «пустыми»), это то, что здесь, а нужны ли такие слова человеку, находящемуся там?

Поэтому мне так понятна сцена, в которой Ева спрашивает – что можно сделать, чтобы мама… пришла в себя? чтобы ей… стало легче? хоть немного, а Жорж вместо ответа рассказывает ей свой распорядок дня: я ее кормлю, пытаюсь петь с ней песенку и так далее…

Потому что нужны не слова или эмоции, а – поступки, действия.

Пока, в какой-то момент, сил уже не остается ни на что.

При наличии свободного времени и быстрого Интернета появляется возможность смотреть современное кино в неограниченном количестве. И вот смотришь и смотришь все эти перегруженные метафорами многозначительные фильмы об общественных, религиозных и семейных конфликтах (например, иранский фильм «Развод Надера и Симин»), о конфликтах в академическом мире (израильская картина «Примечание»), о современной российской действительности («Елена» Андрея Звягинцева), и прочее, и прочее, и прочее… Наконец, смотришь фильм, из которого запоминается только финальный кадр где актриса Изабель Юппер бьет себя ножом в грудь, а потом, как ни в чем не бывало, уходит из кадра (не говоря уже о других извращениях и бессмысленностях, которыми полна лента). Или фильм, в котором, оказывается, тебе рассказали об обществе, которое скоро будет приветствовать появление фашизма, а ты и не понял.

Но как важно порой в жизни дать второй шанс.

Этот же режиссер, автор двух непонятых мною фильмов, «Пианистки» и «Белой ленты», вдруг снимает очень простой и понятный мне фильм. Фильм обо мне, если угодно, о моих переживаниях, вопросах и нeопределенностях.

Два старика, смерть, перед которой все одинаково равны и одинаково беспомощны, и любовь, владеющая той областью, имя которой – «бессмертие».

Ибо те, кого мы по-настоящему любим, никуда от нас не уходят.

Все очень просто и очень понятно.

А дальше у меня у самого уже в таких условиях, при просмотре, появятся, обязательно появятся собственные дорогие мне метафоры и смыслы. Чего стоит, например, кадр, когда Жорж поднимает Анну с инвалидного кресла и медленно сажает ее на диван, и я вижу в этот момент всю прожитую ими жизнь, и как они, возможно, когда-то танцевали вдвоем, стоя именно в этих позах…

А вот здесь находится отличная рецензия на этот фильм кинокритика Антона Долина.
aklyon: (Default)
«Недавно я возвращался домой с Шустовым. На Арбате нам заградила путь большая толпа. Я люблю уличные сцены и потому протискался в первые ряды. Там моим глазам представилась ужасная картина. Передо мной лежал в большой луже крови старенький нищий с раздробленной челюстью, отрезанными обеими руками и половиной ступни ноги. Лицо покойного было страшно, переломленная нижняя
челюсть с гнилыми старческими зубами вылезла изо рта и торчала впереди
окровавленных усов. Руки лежали отдельно от тела. Казалось, что они
удлинились и тянулись вперед, прося пощады. Один палец кисти торчал кверху,
точно грозил кому-то. Носок сапога, с костями и мясом, валялся тоже
отдельно. Вагон трамвая, стоящий над своей жертвой, казался огромным и
страшным. Он, как зверь, оскаливался на мертвеца и шипел. Вагоновожатый
поправлял что-то в машине, вероятно для того, чтобы демонстрировать ее
неисправность и тем оправдать себя. Наклонясь над трупом, стоял какой-то
человек, глубокомысленно смотрел в мертвое лицо и тыкал в нос трупу грязный
платок. А рядом мальчишки играли с водой и кровью. Им нравилось, когда
ручейки подтаявшего снега сливались с ручейком красной крови, от чего
образовывался новый, розовый поток. Одна женщина плакала, остальные с
любопытством, ужасом или брезгливостью глазели. Ждали властей, докторов,
карету скорой помощи и прочего.

Вся эта реально-натуралистическая картина производила жуткое,
потрясающее впечатление и ярко контрастировала с солнечным днем, с голубым,
ясным, радостным безоблачным небом.

Я удалился от места катастрофы подавленный и долго не мог отделаться от
жуткого впечатления. Воспоминание об описанном зрелище, вызвавшем в душе
тягостное настроение, не покидало меня весь день.

но прошло некоторое время, и... )

(Из «Работы актера над собой»)
aklyon: (mehaber)
Из Москвы приехали два отлично изданных альбома: «Венеция Иосифа Бродского» и «Иосиф Бродский в Литве», на которые я начал «облизываться» когда-то вот здесь.

На венецианских фотографиях представлены знаменитые (и не очень) места, связанные с пребыванием поэта в этом городе (я, например, впервые увидел и пансион «Аккадемиа», и дом Эзры Паунда и Ольги Радж, есть и фотография кафе «Парадизо», которое я не нашел в свою предыдущую поездку в Венецию), обе книги снабжены планами Венеции и Вильнюса, соответственно, с указаниями памятных мест, приводятся машинописные автографы стихов Бродского, есть много редких фотографии поэта, диск с фильмом «Прогулки с Иосифом Бродским»... В общем, любо-дорого держать в руках!

Таким образом, объявляю открытым сезон подготовки к декабрьскому путешествию в этот самый прекрасный город на Земле (кстати, ровно через сорок лет, после первого визита самого Бродского в Венецию), ну, и, заодно, спешу прорекламировать две замечательные книги для всех знатоков и просто интересующихся творчеством этого великого поэта.
aklyon: (Default)
Четыре года назад я воплотил в жизнь свою детскую мечту: впервые после окончания детства я сел на велосипед.

После почти трех с половиной-летнего стажа езды на дорожном велосипеде с изогнутым рулем пришло время поменять и велосипед, и концепцию.

И вот, со вчерашнего дня я – счастливый обладатель вот этого вот красавца. (клик на картинку ведет на сайт с техническим описанием и отзывами):



Очень хочется, чтобы уже поскорее наступила пятница, и мы с Катей отправились бы смотреть на закат солнца на место наших регулярных свиданий – у Мемориала Кеннеди, что рядом с могилой Артура Рубинштейна.

Пока основное ощущение: необычайная легкость хода, я практически не чувствую его под собой. Надеюсь, все же, что в пятницу меня посетит то самое приятное чувство усталости, сигнализирующее о том, что получаешь правильную и полезную нагрузку на мышцы.

February 2014

S M T W T F S
      1
2345678
910 1112131415
16171819202122
232425262728 

Syndicate

RSS Atom

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 25th, 2017 10:35 am
Powered by Dreamwidth Studios