aklyon: (scarf)
В этом прощальном посте мыслей не будет, только немного подписей перед фотографиями:



Венеция-2012: Прощальный пост )

До свидания, Венеция! Мы еще встретимся!



Полностью наш венецианский альбом можно посмотреть вот здесь.

Все впечатления о поездке можно прочитать вот по этой ссылке: «Венеция-2012: впечатления о поездке»
aklyon: (scarf)


Отражение в окне венецианской Chiesa di San Vidal

Мысль третья: путь по венецианскому сплетению улиц, площадей и мостов – это путь по твоей жизни, со всем ее разнообразием людей, ситуаций и возможностей выбора. Ни в каком другом городе это не ощущается так остро.

(Мысль не нова и уже была высказана по поводу моей предыдущей поездки в Венеции, вот здесь).

На этом пути могут встретиться весьма любопытные и неожиданные совмещения.

Слава Богу, я не литературовед и не профессиональный критик. Поэтому мне не нужно объяснять ни самому себе, ни другим, как так получается, что из всей современный художественной литературы единственный роман, который по-настоящему задевает меня лично, который вошел в мою жизнь и прочно укоренился в ней, и с тех пор поставил и определил очень высокую планку моих дальнейших ожиданий от современной литературы… – это роман Меира Шалева «Как несколько дней» (о котором я уже писал на страницах этого журнала).

Кажется, говорить о нем я могу бесконечно. Перечитывая его – уже не помню – в какой раз, я продолжаю плакать над знакомыми уже наизусть страницами (а слезы для меня по-прежнему остаются важным критерием в оценке – «мое-не мое»). По-прежнему хочется кричать на весь мир о величии этого романа, этой своеобразной энциклопедии любви, и по-прежнему удивительно, что Шалев до сих пор воспринимается многими как «один из…» (хороших писателей), в то время как мне абсолютно очевидно, что это писатель – стоящий на голову выше всех своих коллег своего поколения.

Как странно, что этот роман еще не растаскан на цитаты, что люди редко вспоминают истории из него. Старик, ковыляющий по соседней улице, сгибающийся под тяжестью груза своей души, кольцо, повисшее в воздухе на том месте, где должна была бы быть рука невесты, расстояние между кроватями супругов, отмеряющее ход времени, невеста, плывущая по широкой, безбрежной, золотисто-зеленой бескрайней реке (эти строки – прекрасная поэзия и на русском, и на языке оригинала!)… – все эти образы, как и множество других, навсегда теперь будут со мной.

Ну, а кроме всего прочего, Меир Шалев – великий парадоксалист. Оказывается, можно влюбиться в женщину просто потому, что жизнь для еврея – как в галуте, так и на Земле Израиля – не жизнь, в ней всегда все одинаково: везде вся та же грязь и пот. И еще: оказывается, вся Вторая мировая война была затеяна только для того, чтобы Яков Шейнфельд сыграл свадьбу с Юдит Рабинович. Вот так-то.

А разве великая любовь не нуждается в великой войне?

Отныне и навсегда два мудрых парадоксалиста сопровождают меня в литературе: с тринадцати лет это Иосиф Бродский, ну, а, вот, недавно к нему прибавился еще и Меир Шалев.

В нашей венецианской поездке можно было поклониться им обоим.

Венеция-2012-3: Любопытные совмещения )

Окончание следует.

Все впечатления о поездке.
aklyon: (svadba)
и, положив ручки на мои плечи, целует меня в лысину».

Эпиграф: «Их воскресила любовь, сердце одного заключало бесконечные источники жизни для сердца другого» (Ф.М.Достоевский, «Преступление и наказание»)

(Это будет пост, хоть и с венецианским материалом, но не про Венецию. Поэтому и не нумерую его как венецианский)

У нас сегодня годовщина свадьбы. В честь этого радостного события предлагаю подборку венецианских фотографий, на которых изображены мы:

Мы и Венеция )

...А также ссылку на небольшой рассказ Антона Павловича Чехова: «О том, как я в законный брак вступил».
aklyon: (scarf)


Мысль вторая: Берите с собой в будущее только счастливые воспоминания, даже если это не то, что происходило в действительности!

В фильме «Тайна в его глазах», о котором я писал вот здесь, есть один эпизод, к которому я возвращаюсь мысленно вновь и вновь.

Двое друзей, судебных следователей, расследующих одно и то же преступление. Бенхамин Эспосито и Пабло Сандоваль. Пабло, к сожалению, любит выпить. Однажды, после очередной попойки, Бенхамин оставляет Пабло у себя дома, чтобы тот выспался и протрезвел, а когда возвращается, то обнаруживает, что дверной замок сломан, а его друг зверски убит неизвестными. И еще: фотография, на которой запечатлены Бенхамин и Пабло вместе, опрокинута.

Через много лет, пересказывая эту историю, Бенхамин говорит примерно следующее:

Мне хочется верить, что Пабло погиб, спасая мне жизнь. Что на вопрос: «Это ты – Бенхамин?», он ответил: «Да, это я», и перед тем, как его изрешетили пулями, успел перевернуть фотографию, чтобы убийцы не смогли заметить ошибку.

Впрочем, добавляет Бенхамин, возможно все было не совсем так, Пабло просто заснул, мертвецки пьяный, а фотография упала сама. Никакого подвига, на самом деле, не было.

Но мне хотелось бы верить, что мой друг спас мне жизнь.

А его собеседник на это замечает: правильно, мы сами ответственны за то, какие воспоминания мы берем с собой в будущее, и пусть это будут хорошие, счастливые воспоминания. Пусть даже это будет не то, что было когда-то в действительности, главное, чтобы отобранные нами «воображаемые» воспоминания были счастливыми.

Последний вечер в Венеции. С утра шел дождь, потом он прекратился и туман стал медленно обволакивать город, тот самый «Король-туман» из предпоследней части эссе «Набережная неисцелимых». На наших глазах Венеция меняла облик, становилась таинственным, мистическим городом из какого-нибудь сна. Мы стояли на мосту Риальто, который в это время был непривычно тих и почти безлюден, и смотрели на канал. В какой-то момент нам даже показалось, что водный транспорт перестал ходить из-за сильного тумана: никакого движения по Canal Grande не было. Потом все-таки раздался гул подъeзжающего вапоретто.

Венеция в тумане )

Зачарованные этой картиной, мы спустились с Риальто, прошли еще немного и вышли на площадь Сан-Марко.

«Флориан» был еще открыт, но мы уже отметились в нем два дня назад, а просто так заходить не хотелось. Поэтому мы ограничились тем, что раскланялись через стекло с хозяином этого легендарного кафе, представительным итальянцем в очках (тем, кто когда-либо был в «Флориане», наверняка он знаком и запомнился). Обычно, официанты «Флориана» одеты в белые жакеты, однако на сей раз на хозяине кафе был черный фрак.

Словно дирижер Флорианского оркестра, раскланялся он с нами через витрину своего владения.

И тут Катя сказала: а давай зайдем внутрь – спросим: знал ли он Бродского. Ведь он здесь уже давно, наверняка он мог подавать великому поэту кофе, беседовать с ним о погоде и о последних новостях. Давай спросим, а?

И в этот момент мне отчетливо вспомнился тот самый эпизод из фильма «Тайна в его глазах», который я пересказал выше.

И мы не зашли в тот вечер в кафе «Флориан», и не спросили у его хозяина, знал ли тот Бродского.

И ушли мы с площади Сан-Марко, уверенные в том, что «видели человека, который видел Бродского», что наверняка он подавал ему кофе и беседовал с ним о последних новостях и об уровне воды в заливе. Мы также до сих пор уверены в том, что хозяин кафе «Флориан» помнит наизусть несколько стихотворений Бродского (и в тот туманный вечер мог бы заворожить нас итальянскими звуками знакомых строчек), а узнав о смерти поэта, закрылся у себя в комнате, залпом выпил стакан граппы и заплакал о нем.

Но мы так и не задали хозяину «Флориана» этот вопрос о знакомстве с Бродским, потому что в глубине души все-таки немного побаивались, что имя великого поэта ему тоже ни о чем не говорит (помните заключительную часть моего первого венецианского поста?).

И остались у нас хорошие, счастливые воспоминания о хозяине кафе «Флориана», пусть даже мы и не захотели узнать то, как все было на самом деле.

Ведь тьмы низких истин мне дороже нас возвышающий обман.

(Как же все в жизни связано!: позавчера смотрели фильм Марлена Хуциева – «Послесловие». Герой Ростислава Плятта говорит своему зятю, которого играет Андрей Мягков: «А знаешь, я видел Маяковского... Он стоял на улице и что-то писал в записную книжечку. Человек высокого роста в сером костюме, серой кепке, папироска в углу рта, через руку перекинута трость. Как скала возвышался среди толпы... А когда я проходил мимо, я сказал: «Здрасте, Владимир Владимирович». Он перевернул страничку, посмотрел на меня, улыбнулся и кивнул. Я шел по улице, и мне казалось, что Маяковский смотрит мне вслед. Но я ни разу не обернулся, знаешь - почему? Я боялся, что он не смотрит мне вслед, а мне этого так хотелось». Та же боязнь узнать правду, то же желание счастливых воспоминаний!)





На последней фотографии Катя поедает одно невероятно вкусное итальянское лакомство, что дает мне возможность перебросить воображаемый мостик к следующему посту, в котором я расскажу о том, как Венеция на своих улицах любит совмещать разные вещи: из детства, из книг, из всей твоей жизни.

Продолжение следует.

Все впечатления о поездке
aklyon: (scarf)


(Несколько раз во время нашей венецианской поездки в голове начинали звучать какие-то строчки, обрывки мыслей, воспоминаний о прочитанном или увиденном. Я решил предворять ими каждый пост, посвященный нашему путешествию. Итак, начинаю, поехали).

Мысль первая: Не ирония, не цинизм, не издевка, а – взаимное сострадание человека к человеку.

Эта мысль прозвучала в фильме «Бродский. Возвращение», который выложен вот здесь.

Приведу далее расшифровку этого фрагмента из фильма полностью, но сначала открою еще раз эссе «Набережная неисцелимых» и перечитаю с самой середины.

Сначала идет описание фотографии военной казни в Литве: приговоренные в ожидании выстрела втянули головы, не понимая, не различая, что «к ним идет смерть, а не боль». Фотография времен войны, стало быть – 1940-х годов. Затем – описание разговора с Ольгой Радж, подругой американского поэта Эзры Паунда. Фашиствовавший поэт скончался в Венеции 1 ноября 1972 года, за полтора месяца до первого приезда Бродского в этот город. Ольга Радж умерла в 1996 году: таким образом, в некотором роде, я – современник этих людей, которые, конечно (в отличие от эпизода, запечатленного на фотографии), руку ни на кого не подняли, а просто запутались в понятиях «добро» и «зло» и оказались не на той стороне. Наконец, Бродский случайно выходит на набережную, с которой в средние века неизлечимые больные в последний раз смотрели на венецианскую воду.



Вот, собственно, все содержание этого тройного блока: военные зверства немецких палачей, американский поэт и его подруга, средневековая набережная…

Если прочитавшие эссе еще не провели последний, но очень важный, напрашивающийся мостик, поэт проведет его сам («Бродский. Возвращение», 1-ая часть)

«Это хорошее название и, кроме того, это относится к людям, с которыми ничего нельзя поделать. И мы все такие».

И мы все такие.

Конечно, бежишь от этого определения, бьющего наотмашь. Цепляешься за поправки к нему самого Бродского: мол, это только после определенного возраста, да и вообще, дело не столько в смысле, сколько вот в этом вот созвучии: «набережная_неисцелимых», и так далее…

А мысль не уходит.

И проявляется, так или иначе, и во время чтения в поездке таких разных книг – повести Фриды Вигдоровой «Любимая улица» и сборника Юрия Карякина «Достоевский и Апокалипсис» (в самолете уже по пути домой как раз и попадаются строчки, в которых связаны «предупреждающий» роман «Бесы» и не услышавшие это предупреждение времена кровавого режима Пол Пота)…

…и после того как, вернувшись из поездки, включаешь новости, и узнаешь то, что весь мир уже узнал три дня тому назад.

И тогда вспоминаешь тот самый фрагмент из фильма о Бродском в Венеции, где поэт, которого многие награждают эпитетом «ироничный», вдруг говорит такие важные слова в пользу совсем других чувств. Вот они, эти слова («Бродский. Возвращение», 5-ая часть):

Не ирония, а – взаимное сострадание! )

Наверное, стоило вначале рассказать – как нам безумно понравилась Венеция, как гостеприимно она нас встретила, какую смену нарядов – солнечных, дождливых, туманных – она нам продемонстрировала за те несколько дней, что мы были там.

Обо всем об этом я, надеюсь, еще успею вам рассказать. Но поскольку именно этот фильм – «Бродский. Возвращение» – я посмотрел прямо перед самой поездкой, и загруженный именно этими словами, вступил на постепенно уходящюю под воду венецианскую землю, я решил начать с этих цитат и размышлений.



А кирпичная стена на «Набережной неисцелимых» покосилась. И почти никто из тех, кого мы на этой набережной наблюдали, не замечал мемориальной доски с таким нелепым русским текстом и более или менее адекватным итальянским. Двое молодых людей прошли мимо, остановились, почитали, пошли дальше. Видно было, что имя Бродского им ни о чем не говорит (как ничего не говорило оно и одному американцу, который три года назад спросил у меня дорогу к могиле Эзры Паунда).



В следующем посте вы узнаете о том, какую ассоциацию вызвал у меня хозяин легендарного венецианского кафе «Флориан».

Продолжение следует.

February 2014

S M T W T F S
      1
2345678
910 1112131415
16171819202122
232425262728 

Syndicate

RSS Atom

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 24th, 2017 03:15 am
Powered by Dreamwidth Studios