aklyon: (scarf)
Субботний вечер в Иерусалиме. Мы с Катей гуляем по недавно открывшейся отреставрированной старой железнодорожной станции, смотрим по сторонам, обсуждаем – где выпить кофе перед спектаклем…

Кто-то трогает меня за плечо. Я оборачиваюсь. Передо мной стоит девушка лет двадцати:

Мне показалось знакомым твое лицо, я спросила у мамы, и она мне напомнила – да, ты работал охранником в той начальной школе, где я училась.Я хочу попросить прощения за то, что мы с моей подружкой Тамар к тебе приставали тогда и всячески усложняли тебе жизнь – выключали радио с классической музыкой, которoе у тебя работало в нашем школьном фойе, и вообще… Извини нас, пожалуйста, мы не хотели. Я сейчас служу в армии… но ты прости нас за все, что мы делали тебе тогда, ладно?

Что говорят в таких случаях?

Что из детей-хулиганов нередко вырастают достойные люди – и главное не кем ты был тогда, а кем ты стал сейчас?

Что, когда девочки в нежном возрасте выключают радио на столе у охранника школы – это может означать только одно: что этот охранник им нравится?

Что во взрослом мире, в отличие от детского, и пакостят больнее, и извиняться за свои пакости зачастую почему-то не принято?

Что я вспоминаю весь тот период своей жизни со смешанными чувствами, среди которых, однако, превалирует благодарность многим учившимся в той школе детям за ту культуру отношений и общения, которой они были наделены?

Да, действительно, я на всем протяжении ее краткого монолога пытался сказать что-то подобное.

Но, боюсь, что все-таки самого главного я вчера так и не успел, не смог ей сказать.

Иногда кажется, что мы живем в мире потерянных ориентиров. Такие понятия, как честь, взаимное сострадание, просьба о прощении, внимание к человеку и к важным мелочам, окружающим его, и так далее, мельчают и обесцениваются. Нам легче послать короткое смс с восклицательным знаком и «смайликом» в конце, чем просто встретиться с человеком и сказать ему в глаза – как мы его любим, как мы восхищаемся им, как он нам дорог. Мы зачастую предпочтем прикрыться иронией и «простебаться» друг над другом, чем повести себя искренне и естественно, сказав то, что мы действительно думаем.

Нам так трудно бывает извиниться друг перед другом за отсутствие внимания, времени, за отсутствие у нас самих какого-то тотального и настоящего понимания других.

Но вот что удивительно: вдруг, на какое-то короткое время это оказывается не так. Стоит перед тобой незнакомая девочка из тех времен и просит прощения – за что? За те мелочи, которые ей-то тогда были не важны, а теперь кажутся такими важными? За то, что она как будто бы слишком поздно осознала, что невинная шалость может до глубины души оскорбить другого человека?

Я благодарен ей за ее смелость и за ее слова! Я благодарен ей за такую правильную и такую нетривиальную «расстановку ударений» на тех вещах, которые были и всегда будут для меня очень важными и очень ценными. Я благодарен ей за возможность еще раз вспомнить тот период своей жизни и еще раз отнестись к нему с уважением и теплом.

Когда-то я посвятил ему вот этот вот пост.

Тогда, почти пять лет назад, по ряду причин пост был подзамочный.

Думаю, что пришло время вынести его из-под замка и еще раз перечитать.
aklyon: (Default)
Третий раз в жизни я учу французский.

Когда-то, в детстве, пока никого не было дома, я ставил на проигрыватель пластинку моего кумира Джо Дассена, брал половую щетку и, притворяясь, что знаю слова, подпевал в ее ручку, как в микрофон, вот эту песню: «Que sont devenues mes amours?».

Щетка была многофункциональным инструментом: в перерывах между куплетами можно было играть на ней, как на гитаре (изображать на ней трубу было труднее).

С каким же удовольствием я разбираю слова этой песни, и тогда, и сейчас чрезвычайно притягательной для меня вот этой вот своей меланхоличностью, гитарными переборами, соло на трубе!..

В воспоминаниях Олега Борисова о Людмиле Гурченко читаю:

«Знаешь такую песню у Бреля? – спросила как-то Люся, что-то напевая и нащелкивая ритм. – Это об одном лейтенанте, который постепенно становится капитаном, майором, полковником и все время твердит: „Я буду героем!“ Правда, мне идут мужские слова? Тот генерал, у Бреля, ушел в отставку и понял, что никогда не станет героем. Я не думаю, что с нами будет так же… Терпение, терпение».

А вот, собственно, и сама эта песня: «Zagra». Она у меня следующая в очереди на разбор слов (и так и видишь перед глазами Людмилу Марковну, нащелкивающую этот ритм!).

А посоветуйте мне, пожалуйста, какие-нибудь блоги на французском языке, не важно – на какую тематику, просто чтобы было и интересно, и язык можно было бы по ним учить. Заранее спасибо!

Возможно, героем я и не стану, а вoт французский язык выучу! Только нужно запастись терпением.
aklyon: (Default)
…с курицей и сыром. Вот каким был главный ассортимент широко известного в узких кругах московского кафе на улице Ленивка. Лет так двадцать назад. Даже больше.

И я, частенько, прогуливая уроки, или заходя в 57-ую школу, чтобы встретиться с девочками, с которыми я тогда водил дружбу, на обратном пути заходил в это кафе и покупал себе кофе с корицей и бутерброд с курицей под сыром.

Казалось бы – ничего особенного. На первый взгляд, ничего такого запоминающегося в этой «еде для перекуса» нет. Разве что – она хорошо согревала в холодную погоду, да и то, что это не были чай или водка (для согрева), а кофе и хрустящие гренки,.. в этом было одновременно что-то аристократическое и уютное.

Но то ли это просто ощущение по Шалеву, и «добрый ужин остается в памяти навсегда», то ли сочетание всех этих ингредиентов и самой атмосферы этого заведения было очень подходящим к той поре моего московского взросления…

…но «Кафе на Ленивке» вспоминается мне до сих пор как одно из самых прекрасных гастрономических переживаний, когда-либо случившихся со мною.

В Сети описывают это заведение как «семейный кооператив сохранившийся и не изменившийся с 80х-90х годов. Просто машина времени. Очень приветливые хозяева».

Очень хотелось бы, чтобы это было так (хотя – кто знает?). А то общая картина российской столицы, ставшей за прошедшие два десятилетия чище, больше, но и богаче, «гламурнее», немного пугает. В такой ситуации предпочитаешь держаться за подобные «островки в памяти», каким представляется мне сейчас «Кафе на Ленивке».
aklyon: (Default)
Фотографии с нашей свадьбы Вадима Малева, экскурсовода и журналиста, оказались, на наш вкус, настолько живыми и передающими атмосферу этого праздника, что мы с Катей решили выделить их в отдельный альбом и предоставить на обозрение широкой публике.

Альбом находится вот здесь.
aklyon: (Default)
Когда я делаю уборку в своей комнате, я периодически натыкаюсь на одну папку, оставшуюся у меня с моего прошлого дня рождения.

В ней находятся одни из самых дорогих для меня вещей, которые мне когда-либо подарили.

В ней лежат пять писем.

Свою просьбу о подарке на день рождения я сформулировал для гостей так:

Что же касается подарка – то на сей раз мне захотелось в подарок довольно простую (и одновременно – не очень) вещь:

Мне захотелось получить от каждого из вас письмо. Понятно, что, раз повод к написанию письма – мой день рождения, то и неплохо было бы, чтобы оно в некоторой своей части было поздравительным и вообще – по возможности, доброжелательным.

Безусловно, можно этим и ограничиться.

Но мне бы хотелось дать вам возможность написать в нем что-нибудь еще – какое-нибудь размышление на мою тему, пожелание/ния, возможно что-то, что вы хотели мне сказать все эти годы, но стеснялись. Все, что угодно. Возможно, вы хотели признаться мне в любви, но стеснялись. Возможно, я вас обидел когда-то и об этом не знаю. В общем, действительно, – все, что угодно. Содержание этих писем разглашаться не будет, поэтому в них вы можете написать сколь угодно личную вещь: все это останется только между вами и мной.


И гости откликнулись на мою просьбу.

И сделали это так, что все пять писем, полученные мной, такие разные по форме и по содержанию, стали для меня ценным, уникальным подарком

В своих «виш-листах» я часто шлю своих гостей за какой-нибудь очередной книжкой о Бродском, за каким-нибудь диском классической музыки, ну, а женщины, периодически появляющиеся в моей жизни в тех или иных статусах, частенько мечтают подарить мне новую модную рубашку, свитер, ботинки, парфюм и так далее...

Но эти вот письма стали для меня подарком другого рода, может быть в чем-то гораздо более ценным, чем «очередная книжка Бродского», которую я, в конце-то концов, могу и сам себе купить.

Одна моя гостья накануне сломала пальцы на правой руке – и, когда я формулировал свою просьбу, к ней-то я уж точно не обращался.

Она написала мне письмо левой рукой.

Там были всего две фразы – но какие фразы! и сколько усилий потребовало их написание!

Другая накатала мне длиннющее письмо на семи разноцветных страницах – и после того, как все разошлись, я перечитал его трижды в пост-деньрожденческой ночи.

Одна пара написала мне совместное письмо и торжественно преподнесла мне его.

Это был чистый лист.

Но я не успел расстроиться или задуматься о философском значении этой «табулы расы» – меня сразу предупредили, что бумагу просто нужно нагреть.

Я его тогда чуть не сжег случайно. Симптоматично сгорело только слово «все» из фразы про пожелания, все остальное вполне можно было прочитать – обугленное по краям, это письмо тоже лежит в этой бесценной для меня папке.

Через два месяца у меня опять день рождения. Интересно, смогут ли мои гости повторить этот настоящий подвиг в этот раз (потому что, как со многими вещами, мне хочется повторения, хотя я и в прошлый раз и в этот понимаю – как это трудно, во второй раз, даже, наверное, в чем-то труднее), или пора мне задуматься о каком-то другом виде подарка: подумать в подобном направлении, или проверить – что нового вышло в бродсковедении.

Я, конечно, постарался выразить свою признательность своим гостям тогда по отдельности, в письмах и по телефону.

Но сейчас мне хочется сказать это еще раз им, теперь всем вместе: спасибо вам за этот подарок!

Тут вот [livejournal.com profile] postumia написала о приближающихся глобальных праздниках и о подарках, чем и сподвигла меня на этот пост (хотя я уже давно собирался его написать). Не знаю, стоит ли произносить: «дарю идею», – не я первый додумался до того, что какие-то вещи гораздо легче друг-другу написать, чем сказать. Но вот то, что можно близкому человеку подарить не модную рубашку, не одеколон, не что-то из того, чем он увлекается, а просто искреннее и трогательное письмо, настоящее письмо, в котором написаны не формальные поздравления, а, действительно, скорее, «то, что вы хотели сказать все эти годы, но стеснялись» – и этот подарок будет ценнее и дороже любой модной рубашки – вот этой мыслью мне хотелось поделиться с вами в эту предпраздничную пору...
aklyon: (Default)
Когда я делаю уборку в своей комнате, я периодически натыкаюсь на одну папку, оставшуюся у меня с моего прошлого дня рождения.

В ней находятся одни из самых дорогих для меня вещей, которые мне когда-либо подарили.

В ней лежат пять писем.

Свою просьбу о подарке на день рождения я сформулировал для гостей так:

Что же касается подарка – то на сей раз мне захотелось в подарок довольно простую (и одновременно – не очень) вещь:

Мне захотелось получить от каждого из вас письмо. Понятно, что, раз повод к написанию письма – мой день рождения, то и неплохо было бы, чтобы оно в некоторой своей части было поздравительным и вообще – по возможности, доброжелательным.

Безусловно, можно этим и ограничиться.

Но мне бы хотелось дать вам возможность написать в нем что-нибудь еще – какое-нибудь размышление на мою тему, пожелание/ния, возможно что-то, что вы хотели мне сказать все эти годы, но стеснялись. Все, что угодно. Возможно, вы хотели признаться мне в любви, но стеснялись. Возможно, я вас обидел когда-то и об этом не знаю. В общем, действительно, – все, что угодно. Содержание этих писем разглашаться не будет, поэтому в них вы можете написать сколь угодно личную вещь: все это останется только между вами и мной.


И гости откликнулись на мою просьбу.

И сделали это так, что все пять писем, полученные мной, такие разные по форме и по содержанию, стали для меня ценным, уникальным подарком

В своих «виш-листах» я часто шлю своих гостей за какой-нибудь очередной книжкой о Бродском, за каким-нибудь диском классической музыки, ну, а женщины, периодически появляющиеся в моей жизни в тех или иных статусах, частенько мечтают подарить мне новую модную рубашку, свитер, ботинки, парфюм и так далее...

Но эти вот письма стали для меня подарком другого рода, может быть в чем-то гораздо более ценным, чем «очередная книжка Бродского», которую я, в конце-то концов, могу и сам себе купить.

Одна моя гостья накануне сломала пальцы на правой руке – и, когда я формулировал свою просьбу, к ней-то я уж точно не обращался.

Она написала мне письмо левой рукой.

Там были всего две фразы – но какие фразы! и сколько усилий потребовало их написание!

Другая накатала мне длиннющее письмо на семи разноцветных страницах – и после того, как все разошлись, я перечитал его трижды в пост-деньрожденческой ночи.

Одна пара написала мне совместное письмо и торжественно преподнесла мне его.

Это был чистый лист.

Но я не успел расстроиться или задуматься о философском значении этой «табулы расы» – меня сразу предупредили, что бумагу просто нужно нагреть.

Я его тогда чуть не сжег случайно. Симптоматично сгорело только слово «все» из фразы про пожелания, все остальное вполне можно было прочитать – обугленное по краям, это письмо тоже лежит в этой бесценной для меня папке.

Через два месяца у меня опять день рождения. Интересно, смогут ли мои гости повторить этот настоящий подвиг в этот раз (потому что, как со многими вещами, мне хочется повторения, хотя я и в прошлый раз и в этот понимаю – как это трудно, во второй раз, даже, наверное, в чем-то труднее), или пора мне задуматься о каком-то другом виде подарка: подумать в подобном направлении, или проверить – что нового вышло в бродсковедении.

Я, конечно, постарался выразить свою признательность своим гостям тогда по отдельности, в письмах и по телефону.

Но сейчас мне хочется сказать это еще раз им, теперь всем вместе: спасибо вам за этот подарок!

Тут вот [livejournal.com profile] postumia написала о приближающихся глобальных праздниках и о подарках, чем и сподвигла меня на этот пост (хотя я уже давно собирался его написать). Не знаю, стоит ли произносить: «дарю идею», – не я первый додумался до того, что какие-то вещи гораздо легче друг-другу написать, чем сказать. Но вот то, что можно близкому человеку подарить не модную рубашку, не одеколон, не что-то из того, чем он увлекается, а просто искреннее и трогательное письмо, настоящее письмо, в котором написаны не формальные поздравления, а, действительно, скорее, «то, что вы хотели сказать все эти годы, но стеснялись» – и этот подарок будет ценнее и дороже любой модной рубашки – вот этой мыслью мне хотелось поделиться с вами в эту предпраздничную пору...
aklyon: (Detstvo)
Приятно, что вот эта моя история про крымскую медсестричку, которую я всю свою жизнь разыскиваю, чтобы сказать «спасибо», попала на страницу журнала «Psychologies».

Да, исходный текст урезан, да, оставили только две общих фразы.

Но хоть что-то. Это правда - я помню то добро, которое она мне сделала, и по-прежнему разыскиваю ее.

Спасибо всем причастным к публикации.

Если у вас есть подобные истории - можете ими поделиться: я считаю, это важно.
aklyon: (Detstvo)
Приятно, что вот эта моя история про крымскую медсестричку, которую я всю свою жизнь разыскиваю, чтобы сказать «спасибо», попала на страницу журнала «Psychologies».

Да, исходный текст урезан, да, оставили только две общих фразы.

Но хоть что-то. Это правда - я помню то добро, которое она мне сделала, и по-прежнему разыскиваю ее.

Спасибо всем причастным к публикации.

Если у вас есть подобные истории - можете ими поделиться: я считаю, это важно.
aklyon: (Default)
Через четыре дня я лечу в Италию. Во второй раз в жизни.

Первый раз я побывал там в марте 1991 года. Это была моя первая заграничная поездка. Она хорошо и остроумно описана вот здесь.

Да, в марте 1991 года нам посчастливилось побывать во Флоренции, но мы не успели в Венецию. В эти два города я и направляюсь.

Тогда, восемнадцать лет назад, эти города еще не обросли для меня теми ассоциациями, которые есть сейчас. Я еще не смотрел «Смерть в Венеции», не читал «Набережную неисцелимых». Возможно, я и читал «Венецианские строфы» (первые и вторые) и «Лагуну», но не вчитывался в них, как сейчас, ассоциаций с этими стихотворениями у меня тоже не было. Да и сам Бродский еще был жив. «Рождение Венеры» Боттичелли я мог видеть только в альбомах да на марках. Петр Вайль не написал еще свою замечательную книгу «Гений места», в которой две существенные главы отведены эти городам и еще две – Вероне и Виченце, в которые я намереваюсь заехать по пути.

В последние дни мне было очень приятно вспоминать ту поездку. В воспоминаниях моих школьных товарищей отмечено это чувство нереальности происходящего, какого-то кинематографа. Я очень хорошо помню момент, когда перед окном автобуса на рассвете буквально проплыли стены флорентийского собора, и я подумал, что такого не может быть.

Но для меня, пятнадцатилетнего мальчика, эта поездка запомнилась гораздо больше тем ощущением свободы, которое она мне подарила, причем свободы определенного рода, очень личного.

В то время я, конечно же, был влюблен. И, конечно же, не очень счастливо. Я вот уже с полгода как был влюблен в мою одноклассницу, и к весне 1991 года основное ощущение было такое: задыхаюсь. «Я изнемогаю от любви», но мне как-то не особо рады. А особо рады двум моим одноклассникам. И вот в эту атмосферу я и был принужден входить каждый день. Какая уж там учеба.

В таких вот запутанных юношеских чувствах я и поехал в Италию.

И – вырвался! И – разлюбил одноклассницу. И влюбился снова, в другую девочку (ах, как это просто было сделать в пятнадцать-то лет!). И девочка эта была красивой, умной, необычной. И все, что происходило вокруг, было необычно (как-то так, например). Но самое главное – она не училась в нашем классе! А значит, был шанс, что о ней ничего не знают мои одноклассники (потом оказалось – знали). И мой роман с ней будет свободен от них, от их общества, от их подшучиваний, от борьбы с ними «за девушку». Так мне мечталось тогда.

Наверное, именно тогда я впервые почувствовал – как все вокруг гармонично, как все вокруг, на самом деле, об одном и том же. Такие общие, такие простые символы: «весна», «Италия», «свобода», «молодость», «любовь», «красота», «гармония»... – действительно, могут слиться вместе во что-то одно, придать смысл существованию, даже, возможно, послужить доказательством верно выбранного пути.

Я не помню – задумывался ли я над тем, что это может быть временно, что это когда-нибудь пройдет.

Но в последние несколько дней, загружая себя необходимой «фактической» информацией – где побывать, что не пропустить и почему, – листая путеводители, перечитывая и Бродского, и Вайля, и Томаса Манна… я был рад вспомнить и то самое давнее юношеское ощущение. Когда знаешь еще так мало, а живешь, преимущественно, совсем не зрелыми чувствами, не задумываясь ни о чем другом: а что будет дальше? а как, при наличии «чувств», обустроить все остальное?..

Я был очень счастлив тогда, в марте 1991 года. И понятно: есть как бы «Италия – для всего человечества», а есть, помимо этого, «моя Италия». Она началась для меня восемнадцать лет назад с пьянящего чувства свободы и независимости. Интересно будет посмотреть – чем же она продолжится сейчас, в октябре 2009.
aklyon: (Default)
Через четыре дня я лечу в Италию. Во второй раз в жизни.

Первый раз я побывал там в марте 1991 года. Это была моя первая заграничная поездка. Она хорошо и остроумно описана вот здесь.

Да, в марте 1991 года нам посчастливилось побывать во Флоренции, но мы не успели в Венецию. В эти два города я и направляюсь.

Тогда, восемнадцать лет назад, эти города еще не обросли для меня теми ассоциациями, которые есть сейчас. Я еще не смотрел «Смерть в Венеции», не читал «Набережную неисцелимых». Возможно, я и читал «Венецианские строфы» (первые и вторые) и «Лагуну», но не вчитывался в них, как сейчас, ассоциаций с этими стихотворениями у меня тоже не было. Да и сам Бродский еще был жив. «Рождение Венеры» Боттичелли я мог видеть только в альбомах да на марках. Петр Вайль не написал еще свою замечательную книгу «Гений места», в которой две существенные главы отведены эти городам и еще две – Вероне и Виченце, в которые я намереваюсь заехать по пути.

В последние дни мне было очень приятно вспоминать ту поездку. В воспоминаниях моих школьных товарищей отмечено это чувство нереальности происходящего, какого-то кинематографа. Я очень хорошо помню момент, когда перед окном автобуса на рассвете буквально проплыли стены флорентийского собора, и я подумал, что такого не может быть.

Но для меня, пятнадцатилетнего мальчика, эта поездка запомнилась гораздо больше тем ощущением свободы, которое она мне подарила, причем свободы определенного рода, очень личного.

В то время я, конечно же, был влюблен. И, конечно же, не очень счастливо. Я вот уже с полгода как был влюблен в мою одноклассницу, и к весне 1991 года основное ощущение было такое: задыхаюсь. «Я изнемогаю от любви», но мне как-то не особо рады. А особо рады двум моим одноклассникам. И вот в эту атмосферу я и был принужден входить каждый день. Какая уж там учеба.

В таких вот запутанных юношеских чувствах я и поехал в Италию.

И – вырвался! И – разлюбил одноклассницу. И влюбился снова, в другую девочку (ах, как это просто было сделать в пятнадцать-то лет!). И девочка эта была красивой, умной, необычной. И все, что происходило вокруг, было необычно (как-то так, например). Но самое главное – она не училась в нашем классе! А значит, был шанс, что о ней ничего не знают мои одноклассники (потом оказалось – знали). И мой роман с ней будет свободен от них, от их общества, от их подшучиваний, от борьбы с ними «за девушку». Так мне мечталось тогда.

Наверное, именно тогда я впервые почувствовал – как все вокруг гармонично, как все вокруг, на самом деле, об одном и том же. Такие общие, такие простые символы: «весна», «Италия», «свобода», «молодость», «любовь», «красота», «гармония»... – действительно, могут слиться вместе во что-то одно, придать смысл существованию, даже, возможно, послужить доказательством верно выбранного пути.

Я не помню – задумывался ли я над тем, что это может быть временно, что это когда-нибудь пройдет.

Но в последние несколько дней, загружая себя необходимой «фактической» информацией – где побывать, что не пропустить и почему, – листая путеводители, перечитывая и Бродского, и Вайля, и Томаса Манна… я был рад вспомнить и то самое давнее юношеское ощущение. Когда знаешь еще так мало, а живешь, преимущественно, совсем не зрелыми чувствами, не задумываясь ни о чем другом: а что будет дальше? а как, при наличии «чувств», обустроить все остальное?..

Я был очень счастлив тогда, в марте 1991 года. И понятно: есть как бы «Италия – для всего человечества», а есть, помимо этого, «моя Италия». Она началась для меня восемнадцать лет назад с пьянящего чувства свободы и независимости. Интересно будет посмотреть – чем же она продолжится сейчас, в октябре 2009.
aklyon: (Default)
Часто, вспоминая культурные потрясения молодости, студенческих лет, люди пользуются конструкцией «мы бегали…», «мы сбегали…». Мы бегали на концерты и на спектакли… Мы сбегали с лекций, мы безбожно прогуливали занятия, лишь бы только попасть – по «лишнему» билетику, или «на халяву», лишь бы только увидеть «это». Порой, день так и начинался: как «праздник ожидания праздника». Какой он будет сегодня счастливый, этот день! ведь вечером мы идем на… приехавшего Владимира Горовица, на приехавших «Пинк Флойд», на очередную премьеру на «Таганке»…

На премьеру в театре «Гешер».

Когда я оглядываюсь назад и вспоминаю то время, когда я, как и многие, «бежал» в этот театр… за потрясением, за разговором на другом уровне… со мной, в мои семнадцать, восемнадцать, девятнадцать лет – я, конечно же, немного скучаю по тем временам, по тому «себе».

Не могу сказать, что я с радостью бы остался в том возрасте и в том состоянии.

Но горько мне сознавать, что на спектакли этого театра я уже никогда больше не побегу, как бегал тогда. И я понимаю, что я весьма необъективен в оценке их творчества. И совсем не потому, что из года в год мы слышим в свой адрес сравнения именно с «Гешером»: «Микро», мол, тоже «как бы» «русский» театр, тоже борется с акцентом, тоже пытается найти свою нишу и занять ее… Тоже поставил «Враги. Историю любви» (правда, пятью годами ранее, но кто ж следит?).

А потому, что я сожалею не только об утраченном уровне их спектаклей, об уровне диалога со зрителем. Я сожалею о временах своей молодости, о первой любви к этому театру. Любви, которая прошла.

Театр «Гешер» – история любви, которая прошла )
aklyon: (Default)
Часто, вспоминая культурные потрясения молодости, студенческих лет, люди пользуются конструкцией «мы бегали…», «мы сбегали…». Мы бегали на концерты и на спектакли… Мы сбегали с лекций, мы безбожно прогуливали занятия, лишь бы только попасть – по «лишнему» билетику, или «на халяву», лишь бы только увидеть «это». Порой, день так и начинался: как «праздник ожидания праздника». Какой он будет сегодня счастливый, этот день! ведь вечером мы идем на… приехавшего Владимира Горовица, на приехавших «Пинк Флойд», на очередную премьеру на «Таганке»…

На премьеру в театре «Гешер».

Когда я оглядываюсь назад и вспоминаю то время, когда я, как и многие, «бежал» в этот театр… за потрясением, за разговором на другом уровне… со мной, в мои семнадцать, восемнадцать, девятнадцать лет – я, конечно же, немного скучаю по тем временам, по тому «себе».

Не могу сказать, что я с радостью бы остался в том возрасте и в том состоянии.

Но горько мне сознавать, что на спектакли этого театра я уже никогда больше не побегу, как бегал тогда. И я понимаю, что я весьма необъективен в оценке их творчества. И совсем не потому, что из года в год мы слышим в свой адрес сравнения именно с «Гешером»: «Микро», мол, тоже «как бы» «русский» театр, тоже борется с акцентом, тоже пытается найти свою нишу и занять ее… Тоже поставил «Враги. Историю любви» (правда, пятью годами ранее, но кто ж следит?).

А потому, что я сожалею не только об утраченном уровне их спектаклей, об уровне диалога со зрителем. Я сожалею о временах своей молодости, о первой любви к этому театру. Любви, которая прошла.

Театр «Гешер» – история любви, которая прошла )
aklyon: (Default)
Разбирая всякие бумажки, обнаружил конверт с дедушкиным письмом и фотографиями. Письмо датировано маем девяносто первого года.

«Здравствуй, Артур, внук мой!» )

Вот и все, что у меня осталось от деда. А глубже не копнешь, не узнаешь, да и незачем это.
aklyon: (Default)
Разбирая всякие бумажки, обнаружил конверт с дедушкиным письмом и фотографиями. Письмо датировано маем девяносто первого года.

«Здравствуй, Артур, внук мой!» )

Вот и все, что у меня осталось от деда. А глубже не копнешь, не узнаешь, да и незачем это.
aklyon: (rabbi)
В глухих лугах его остановлю.
Нарву цветов. И подарю букет
Той девушке, которую люблю.


...пел мне дурным голосом в четверг, перед прогоном Бродского, Фимка Риненберг. А я удивлялся очередному совпадению: ведь я сам прокручивал себе в голове эту песню несколькими часами раньше.

Пока вот тут начинают ненавидеть Тель-Авив (где ж они раньше-то были, ха-ха?), я продолжаю нежно любить Иерусалим.

Ибо вечерний велосипедный променад в темном Иерусалимском лесу сродни ночному купанию голышом. Особенно, если велосипеда не держал в руках семнадцать лет.

За двадцать минут темной лесной дороги (ехал я без фар!) мимо меня проехали две машины: водитель второй спросил меня, не попадался ли мне ночной прохожий. Кто-то заблудился в ночном лесу, его ищут.

В общем, теперь у меня есть велосипед.

Почему-то вспомнил свой смертельный детский испуг: было мне лет шесть, наверное. Дедушка лечил сердце игрой в теннис, я был при нем на корте. В какой-то момент мне надоело следить за его игрой, я отправился исследовать окрестности. Зайдя за тренерскую будку, я обнаружил дивной красоты спортивный велосипед, прислоненный к стене.

Я приблизился к нему и всего лишь дотронулся до него.

Из глубины будки вышел тренер. Он увидел меня, вложил в рот свисток. И засвистел.

И кровь застыла в моих детских жилах.

Я не прирос к земле и не кинулся бежать. Я стал как-то пятиться.

Это было очень страшно.

В очередной раз хочется сказать: взрослые, знайте! дети помнят все.
aklyon: (rabbi)
В глухих лугах его остановлю.
Нарву цветов. И подарю букет
Той девушке, которую люблю.


...пел мне дурным голосом в четверг, перед прогоном Бродского, Фимка Риненберг. А я удивлялся очередному совпадению: ведь я сам прокручивал себе в голове эту песню несколькими часами раньше.

Пока вот тут начинают ненавидеть Тель-Авив (где ж они раньше-то были, ха-ха?), я продолжаю нежно любить Иерусалим.

Ибо вечерний велосипедный променад в темном Иерусалимском лесу сродни ночному купанию голышом. Особенно, если велосипеда не держал в руках семнадцать лет.

За двадцать минут темной лесной дороги (ехал я без фар!) мимо меня проехали две машины: водитель второй спросил меня, не попадался ли мне ночной прохожий. Кто-то заблудился в ночном лесу, его ищут.

В общем, теперь у меня есть велосипед.

Почему-то вспомнил свой смертельный детский испуг: было мне лет шесть, наверное. Дедушка лечил сердце игрой в теннис, я был при нем на корте. В какой-то момент мне надоело следить за его игрой, я отправился исследовать окрестности. Зайдя за тренерскую будку, я обнаружил дивной красоты спортивный велосипед, прислоненный к стене.

Я приблизился к нему и всего лишь дотронулся до него.

Из глубины будки вышел тренер. Он увидел меня, вложил в рот свисток. И засвистел.

И кровь застыла в моих детских жилах.

Я не прирос к земле и не кинулся бежать. Я стал как-то пятиться.

Это было очень страшно.

В очередной раз хочется сказать: взрослые, знайте! дети помнят все.
aklyon: (Clown)
Узнав о смерти Солженицына, я бросился разыскивать свое сочинение о каком-то эпизоде Французской революции, написанное под влиянием «Архипелага ГУЛАГ» и в его стиле. Оно мне самому настолько нравилось, что я долго хранил его во внутреннем кармане школьного пиджака, а потом и при всех израильских квартирных переездах.

Этого сочинения я не нашел. Зато в процессе поисков в одной из папок обнаружилась фотография русского философа Николая Бердяева, одна из фотографий, составлявших когда-то эдакий «иконостас» значимых для меня фигур.

Этот «иконостас» висел на стене моей одинцовской комнаты: мудрыми, пронзительными (а кто и испитыми) глазами на меня смотрели Бродский, Галич, Довлатов, Бердяев, Мандельштам... Фотографии этих «учителей жизни» были вырезаны из «Огонька», из наборов поэтических открыток, из журнала «Юность». Бердяев, например, был вырезан из «Юности». Но для моего рассказа интересна не столько сама фотография, сколько ее обратная сторона.


лицевая сторона

обратная сторона


В том номере редколлегия «Юности» чествовала трех Вик: юных поэтесс разных возрастов. Интересно, кто из моих читателей смог бы узнать в фотографии крайней справа девушки, так тревожно смотрящей в объектив, ту самую Вику Райхер, известную многим как [livejournal.com profile] neivid? Вот только ее стихи в рамки фотографии Бердяева не уместились, помню, что были они вполне юношеско-романтическими такими, взрослее, чем «Не ходи, сестричка, замуж» и чуть интереснее «Оболочки дня…»

Этот эпизод с фотографией и подтолкнул меня к воспоминаниям о своем собственном юношеском опыте сочинения стихов.

Юношеская игра в поэзию )
aklyon: (Clown)
Узнав о смерти Солженицына, я бросился разыскивать свое сочинение о каком-то эпизоде Французской революции, написанное под влиянием «Архипелага ГУЛАГ» и в его стиле. Оно мне самому настолько нравилось, что я долго хранил его во внутреннем кармане школьного пиджака, а потом и при всех израильских квартирных переездах.

Этого сочинения я не нашел. Зато в процессе поисков в одной из папок обнаружилась фотография русского философа Николая Бердяева, одна из фотографий, составлявших когда-то эдакий «иконостас» значимых для меня фигур.

Этот «иконостас» висел на стене моей одинцовской комнаты: мудрыми, пронзительными (а кто и испитыми) глазами на меня смотрели Бродский, Галич, Довлатов, Бердяев, Мандельштам... Фотографии этих «учителей жизни» были вырезаны из «Огонька», из наборов поэтических открыток, из журнала «Юность». Бердяев, например, был вырезан из «Юности». Но для моего рассказа интересна не столько сама фотография, сколько ее обратная сторона.


лицевая сторона

обратная сторона


В том номере редколлегия «Юности» чествовала трех Вик: юных поэтесс разных возрастов. Интересно, кто из моих читателей смог бы узнать в фотографии крайней справа девушки, так тревожно смотрящей в объектив, ту самую Вику Райхер, известную многим как [livejournal.com profile] neivid? Вот только ее стихи в рамки фотографии Бердяева не уместились, помню, что были они вполне юношеско-романтическими такими, взрослее, чем «Не ходи, сестричка, замуж» и чуть интереснее «Оболочки дня…»

Этот эпизод с фотографией и подтолкнул меня к воспоминаниям о своем собственном юношеском опыте сочинения стихов.

Юношеская игра в поэзию )
aklyon: (Detstvo)
На позапрошлый день рождения [livejournal.com profile] nagreen и [livejournal.com profile] vazar подарили мне такую книжечку-медвежонка:

83.26 КБ

Подарили неспроста, ибо на обороте этой книжечки значилось: «Из латышской народной поэзии».

О тексте колыбельной на русском и его оригинале )
aklyon: (Detstvo)
На позапрошлый день рождения [livejournal.com profile] nagreen и [livejournal.com profile] vazar подарили мне такую книжечку-медвежонка:

83.26 КБ

Подарили неспроста, ибо на обороте этой книжечки значилось: «Из латышской народной поэзии».

О тексте колыбельной на русском и его оригинале )

February 2014

S M T W T F S
      1
2345678
910 1112131415
16171819202122
232425262728 

Syndicate

RSS Atom

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 24th, 2017 10:31 am
Powered by Dreamwidth Studios