aklyon: (scarf)
Марина Тимашева, из интервью в фильме «Страсти по Някрошюсу»:

«Зритель краем уха слышал, что это какой-то такой гений, который изъясняется какими-то этакими метафорами. И вот он давай наблюдать за этими метафорами и пробовать их понять, эти метафоры.

А не надо. Он же может просто смотреть на сцену. Вот он видит: стоит Владас Багдонас. Он очень сильный мужчина, он просто – физически – сильный мужчина.

Покажите мне женщину, которая, если она перестанет ориентироваться на метафоры, а просто будет смотреть на этого мужчину, не подумает: Ай-яй-яй, как жаль, что таких мало!

Покажите мне такого мужчину, который увидев эту Эгле Шпокайте в роли Дездемоны, не подумает: Как она хороша и как она привлекательна! И в этот момент не плюнет на все эти метафоры и не будет просто любоваться ею.

Какие два человека, которые вообще что-нибудь знают про отношения мужчин и женщин, не поймут вот эту вот ситуацию любви-ненависти, притяжения-отталкивания, и какой жуткой драматической силы эта ситуация, когда именно огромный мужчина, у которого она вся помещается в кулаке, начинает, как тряпичную куклу, болтать ее…

Не нужно метафор. Человек просто что-то увидит про свою собственную жизнь.

Когда в «Гамлете» призрак (ну тот, кого мы называем отцом Гамлета) видит тело своего мертвого мальчика, понимая, что это он в душу его посеял эту смуту, он довел его до такого состояния, до убийства других людей, до смерти, и когда он начинает чуть ли не в голос выть над телом своего мертвого мальчика, это что – метафора?

Какой человек может этого не понять? Кто из нас не делал чего-то такого, что бы не оборачивалось бедой для наших детей в какой-то момент, больше или меньше?

Что? Тут надо умным быть, что ли?

Не на-до. Все».

В который раз я встречаю такую формулировку и в который раз понимаю – какие это важные слова. И как железно для меня работает этот принцип, причем не только в театре; в литературе, в кино то же самое. Вообще, в последнее время из нового почти ничего не нравится: а все потому, что это не «обо мне», не «для меня»...

А мне бы вот это вот – «увидеть про свою собственную жизнь»...


aklyon: (mehaber)
После посещения лекции литературоведа Михаила Вайскопфа с «интригующим» названием: «Михаил Генделев как «лучший и талантливейший» поэт «русского» Израиля или Наш ответ Бродскому»

Свое мнение по поводу поэзии Михаила Генделева я уже как-то высказал вот здесь, после посещения вечера его памяти (о котором даже был подготовлен вот этот вот краткий репортаж, с мордой вашего покорного слуги на последних секундах).

А вчера я оказался на одной из лекций, проходящей в рамках иерусалимского Лимуда, и попал в какой-то параллельный мир. Мир, в котором «нам» надо почему-то отвечать одним поэтом другому поэту. А поскольку масштабы личностей явно несопоставимы, «мы» вынуждены всячески принижать одного поэта и завышать заслуги другого.

Итак, поэзия Бродского, особенно позднего, по словам Михаила Вайскопфа, – это «поэзия морга», она «полна тяжелого бреда». Вдобавок, убежден лектор, с годами Бродский «писал все хуже и хуже». В результате, выйдя, как и Генделев, из питерской поэтической среды, Бродский не нашел своего места в мире, своего дома в нем. Он вынужден был влачить «выморочное существование». В этом же контексте употребил Вайскопф и слово «межеумочность», но теперь уже трудно сказать – как точно было построено предложение, чтобы это слово встало на правильное место. В общем, Бродский, оказывается, поэт «межеумочный».

Ну, а Михаилу Самуэлевичу Генделеву, напротив, удалось построить свой дом в этом мире: в этом он оказался успешнее Бродского. Хотя судьба у него была, конечно, не особо счастливая: в Израиле он бедствовал, потом уехал в Москву. Но каким-то образом, по словам Вайскопфа, ему удалось сосуществовать на два дома, на две страны.

Слушал я все это – и не мог поверить своим ушам.

Единственное объяснение услышанному у меня может быть такое: Израиль – страна маленькая, все знают всех. Так что многие лично были знакомы с таким неплохим поэтом Мишей Генделевым, дружили с ним. Ну, а желание близких друзей увековечить память знакомого поэта было бы, безусловно, понятно и вызывало бы у меня всяческое уважение...

…если бы некоторые из них не делали бы это так бестолково.

В самом деле, сказал бы Вайскопф просто: я был знаком с одним талантливым поэтом, Мишей Генделевым. Его стихи мне близки, и поэтому я хочу поделиться с вами этими строчками. И не надо никого ни с кем сравнивать, и никому отвечать (вообще, названия лекций на Лимуде, надо сказать, отличаются завидной креативностью. «Еврейское искусство. Существует ли оно?», «Жизнь и театр. Применимы ли законы театра для самоанализа повседневной жизни? Возможно ли стать драматургом собственной судьбы?» и уж совсем загадочное «Фейсбук – виртуальный фьюжн он-лайн. Ехать или не ехать?». «Есть ли жизнь на Марсе?», одним словом).

Время уже поджимало, но все-таки я успел задать этот интересующий меня вопрос: а правда, как можно сравнивать такие несопоставимые по масштабу личности фигуры? Бродского можно любить или не любить, его поэзия может быть близка или нет, но мне лично представляется очевидным, что он – последний на сегодняшний день гениальный поэт, писавший на русском языке, и лучше никого из современных поэтов с ним не сравнивать – а то чувствуешь себя как-то неловко (особенно после того, как слышишь вот это вот: «Бродский с годами писал все хуже и хуже», «его поздние стихи - это поэзия тяжелого бреда»...). Михаил Генделев – это все-таки совсем другая «лига».

В ответ я услышал довольно скомканное рассуждение о том, что стихи и Бродского, и Генделева одинаково трудны для запоминания, и что во многих компаниях (в которые я, слава Богу, не вхож) поэзия Бродского уже давно считается «вчерашним днем».

«Вот, спросите у сидящего здесь Зеева Бар-Селлы», – Вайскопф кивнул на человека, сидящего позади. «Зеев, хочешь что-нибудь сказать на эту тему?».

И поднялся со своего ряда некто Зеев Бар-Селла (бывший журналист газеты «Вести»? бывший заместитель главного редактора?), и изрек:

«Бродский как поэт закончился в 1974 году»…

…И сижу я теперь с томиком Бродского, и пытаюсь понять – как поэт, «закончившийся в 1974 году», смог написать после этого «Осенний крик ястреба», «Венецианские строфы», «Письма династии Мин», «Я был только тем, чего ты касалась ладонью...» и, вообще, все остальное?
aklyon: (dictor)
(Длинный пост о борьбе на выборах в муниципалитет Иерусалима)

Зачем нужна такая правда, которая не соответствует действительности?
(из разговора с приятельницей)


Сразу предупрежу: все сказанное дальше, кроме ссылок на фактические материалы, является исключительно передачей моих собственных ощущений. Поэтому, возможно, не всегда я смогу подкрепить сказанное фактами, а какой-то ход мысли может показаться парадоксальным или абсурдным. Тем не менее, мне важно поделиться с моими читателями этим материалом, пусть даже и таким сверх-субъективным.

Итак, пока, как я и сказал, никаких фактов, только личные ощущения.

Наверное, точкой отсчета в моем сегодняшнем отношении к Иерусалиму, следует считать вот эту вот рецензию на наш спектакль «Право быть идиотом». Я даже перевел на русский строчки, за которые зацепился взгляд:

Вообще, в таком пробуждении светского населения в Иерусалиме, который в один прекрасный момент превратился в центр бурной культурной и общественной жизни, можно увидеть альтернативу Тель-Авиву, городу, слишком зацикленному на самом себе. Проходишь по улочкам иерусалимских районов «Нахалат шива» или «Мошава германит» и чувствуешь себя вполне как где-нибудь в Европе.

А еще (это уже из недавнего) запомнилось, как мы с Катей едем на велосипедах по деревянному настилу, ведущему от отреставрированной железнодорожной станции, смотрим на таких же, как мы, велосипедистов, бегунов, и просто прогуливающихся людей, и отмечаем – как похорошел наш город за последнее время! Как мы себя комфортно чувствуем в нем!

Ведь именно такие мелочи запоминаются и именно на них можно основать свое мнение по разным вопросам, в том числе – и по политическим.

Конечно, я понимаю, что ощущение такого комфорта – заслуга многих. Но управляет ими всеми один приятный человек – мэр города Нир Баркат.

Рассказ об одной маленькой запятой )
aklyon: (scarf)
Я читал где-то об Олеге Ефремове, что он мог посреди какого-то скучного критического разбора спектакля, или планов на будущее (точно не запомнил) перебить особенно невыразительно вещающую критикессу: Посмотрите, какой великолепный закат вон там в окне! Ну посмотрите же, остановитесь и посмотрите, что вы все «бу-бу-бу» да «бу-бу-бу»?

Мы слишком часто тонем в шуме ничего не значащих трескучих слов, и так редко обращаем внимание на красоту за окном.

А теперь читаю замечательное (хоть [livejournal.com profile] xfqybr и утверждает, что плохо отредактированное) интервью с Олегом Дорманом по поводу выхода в свет книги «Нота» о Рудольфе Баршае, и, среди прочего, наталкиваюсь на эти слова:

Хотя я восхищен Израилем, он совершенно в моем сердце; я и не думал, что так близко восприму его существование, пока не оказался там.

АН: Как вы там оказались в первый раз?

ОД: Меня и туда привела Лилианна Зиновьевна Лунгина. Я поехал снимать для «Подстрочника» в 2006 году. У меня не было никакого специального отношения к поездке, ехал по делу. Но хватило первых двух шагов по длинному стеклянному коридору, который ведет из таможни в основной зал.

АН: О да, все начинается с Бен-Гуриона.

ОД: Первая мысль, совершенно внезапная, когда я увидел за стеклянными стенами этот чахлый, невыразительный пейзаж, — что поколения моих предков мечтали сделать шаг, который я сейчас делаю. Вот этот шаг, с левой ноги на правую... Во мне взорвалась комета. Вторая мысль была, что этот чахлый пейзаж породил устои, понятия, метафизику и мораль той части человечества, среди которой я живу, — и все лучшее, что было этим человечеством создано. А потом я увидел, как в конце коридора низверглись с небес потоки воды, пронизанные солнечными лучами. Люди, которые придумали этот фонтан в тель-авивском аэропорту, — гении. Это одно из лучших произведений искусства, какие я видел в жизни. Потом, к слову, оказалось, что таких поразительных произведений в Израиле немало, потому что нельзя изображать ни человека, ни вола, ни осла и приходится искать образ. Это великий аэропорт. Не просто место посадки самолетов — место Прибытия, это библейский аэропорт.


Приехал в Тель-Авивский аэропорт имени Бен-Гуриона один раскрученный блогер, потом второй, потом еще кто-то, потом – уже с нашей стороны кто-то туда-сюда слетал, потом еще кто-то... – и о чем же они спешили нам рассказать? О глупых вопросах службы безопасности, об унизительных, по их понятиям, шмонах, да об испорченном отпуске и чувстве неловкости за Израиль.

Иногда полезно напоминать и себе, и им, что есть невыразительно вещающие скудоумные критикессы, но, слава Богу, есть и те, которые способны сказать: посмотрите на этот прекрасный закат за окном!

И ничто не мешает им, особенно тем из них, которые не утратили еще способность восхищаться, увидеть в Тель-Авивском аэропорту этот фонтан, почувствовать сам аэропорт – как библейский...

Если умница Олег Дорман может, значит – смогли бы и они.

Или же они просто слишком... раздражены на окружающий мир? недальновидны? глупы? утратили эту способность восхищаться?

Все интервью полностью заслуживает внимательного прочтения.
aklyon: (scarf)
Одно из основных правил общения с людьми гласит: собеседник должен быть интересен тебе больше, чем ты сам.

Дальше идут тонкости: как дать ему это почувствовать? можно ли притвориться (ведь известно, что людей в первую очередь интересуют они сами, и только потом уже окружающие)? как соблюсти грань между подлинным интересом и вторжением в личное пространство другого?

Всегда любопытно было проверять это правило в рамках общения с незнакомыми людьми: каждая такая ситуация, когда незнакомый человек давал мне понять, что я ему действительно интересен, и что ему больше хочется слушать меня, чем рассказывать о себе, запоминалась мне необычайно ярко. И человек такой запоминался надолго. А бывало – вот все правильно, и тебя расспрашивают и вроде даже как бы слушают, а разговор происходит какой-то обыкновенный, малосущественный; ты понимаешь, что либо тебя не очень-то слушают, либо просто как-то не умеют это показать.

В связи со всем этим, я часто вспоминаю одну историю, записанную Сергеем Юрским. Речь идет о настолько блистательном, аристократическом поведении, что, пожалуй, воспринимается как притча.

Наверное, действительно трудно достичь такого высшего пилотажа в общении с людьми, А может быть, это вообще – дар Божий, который не каждому дан. Не знаю. Но какова сама история! И. замечу напоследок, записана она тоже великолепно.

Вот сам рассказ по линку с середины страницы: «Дивертисмент (Уроки аристократизма)»

(Вообще, надо сказать, весь сборник воспоминаний и размышлений Сергея Юрского «Игра в жизнь» я читаю и перечитываю с огромным удовольствием)
aklyon: (Default)
В ходе недавнего визита в Россию Меир Шалев дал несколько интервью, два из которых мне показались весьма любопытными.

Возможно ли перенести ваших героев в другую землю? Можно ли их оторвать от Долины?

Без проблем, многие из них спокойно могли бы быть перенесены в Москву… Сюжет романа «Как несколько дней» мог произойти в любой деревне мира, израильская реальность никак не проникает в историю, ни иудаизм, ни проблемы с палестинцами, ни христиане, никакие обстоятельства внешнего мира не влияют на сюжет. Драма и любовь из «Голубя и мальчика» могли развернуться на любой войне. А вот «Эсав» привязан к земле возле Иерусалима, так же как и события «Русского романа» могли развернуться только в Изреельской долине.


(полностью можно прочитать вот здесь, особенно интересно описание отношений писателя с Иерусалимом...)

Я очень интересовался тем, как говорят люди, у которых хронические боли. Я пошел в клинику боли в больнице «Адасса» послушать, что и как говорят больные. Все соглашались, потому что люди с хроническими болями ужасно радуются, когда кто-то готов про это слушать. Я сидел с тетрадкой и записывал сотни метафорических описаний боли. Через неделю мне позвонил врач, который организовывал эти беседы. Он спросил, помню ли я больного с сильной болью в плече. Оказалось, что во время последнего обхода больной был очень раздражен и спросил: «А где доктор Шалев, который был здесь в прошлый раз? Он помог мне намного больше!».

(полностью можно прочитать вот здесь).

Ну, а от наблюдения писателя, что в России тихие и воспитанные дети, а в аэропорту книжные магазины, наполненные классикой, веет той самой настоящей, редкой интеллигентностью, которая так была мне заметна в личном общении с ним.
aklyon: (Default)
В ходе недавнего визита в Россию Меир Шалев дал несколько интервью, два из которых мне показались весьма любопытными.

Возможно ли перенести ваших героев в другую землю? Можно ли их оторвать от Долины?

Без проблем, многие из них спокойно могли бы быть перенесены в Москву… Сюжет романа «Как несколько дней» мог произойти в любой деревне мира, израильская реальность никак не проникает в историю, ни иудаизм, ни проблемы с палестинцами, ни христиане, никакие обстоятельства внешнего мира не влияют на сюжет. Драма и любовь из «Голубя и мальчика» могли развернуться на любой войне. А вот «Эсав» привязан к земле возле Иерусалима, так же как и события «Русского романа» могли развернуться только в Изреельской долине.


(полностью можно прочитать вот здесь, особенно интересно описание отношений писателя с Иерусалимом...)

Я очень интересовался тем, как говорят люди, у которых хронические боли. Я пошел в клинику боли в больнице «Адасса» послушать, что и как говорят больные. Все соглашались, потому что люди с хроническими болями ужасно радуются, когда кто-то готов про это слушать. Я сидел с тетрадкой и записывал сотни метафорических описаний боли. Через неделю мне позвонил врач, который организовывал эти беседы. Он спросил, помню ли я больного с сильной болью в плече. Оказалось, что во время последнего обхода больной был очень раздражен и спросил: «А где доктор Шалев, который был здесь в прошлый раз? Он помог мне намного больше!».

(полностью можно прочитать вот здесь).

Ну, а от наблюдения писателя, что в России тихие и воспитанные дети, а в аэропорту книжные магазины, наполненные классикой, веет той самой настоящей, редкой интеллигентностью, которая так была мне заметна в личном общении с ним.
aklyon: (Default)
В поисках различных материалов об актерах, наткнулся на два очень интересных фильма из серии «Арена» телекомпании BBC. В каждом из них четко прослеживается одна сквозная тема (пожалуй, именно поэтому смотреть невероятно интересно, и этого-то мне не хватало в нашумевшем фильме Вима Вендерса «Пина» – какой-то сквозной темы, идеи, в том фильме не было).

В первом рассказывается о жизни Пола Скофилда. А тему этого фильма я бы обозначил так: актер, которого интересовала исключительно игра. Или, как в первых кадрах говорит его жена, актриса Джой Паркер: «He had absolutely no interest whatsoever in promoting «Paul Scofiеld». He just wanted to work.»

Его коллеги, режиссеры, с которыми он работал, его друзья, его жена представляют для нас портрет это великого актера: это именно портрет, очень подробный, во всех деталях.

Приглашаю всех посмотреть его – вот он на ютьюбе (на английском языке). Я решил выписать для себя и для вас несколько важных моментов в этом коллективном описании. Фильм длится чуть меньше часа, на ютьюбе он разбит на шесть частей. Так и буду отмечать.

Пол Скофилд – портрет актера )

В следующем посте из этой серии я расскажу о своих впечатлениях о втором фильме – о жизни одного из моих любимых актеров – Дирка Богарда.
aklyon: (Default)
Наверное, при других обстоятельствах я не оценил бы работу эстонского музыканта (судя по клипам в ютьюбе) Рауля Курвица «Собор» – инсталляцию из дерева и стекла, внутри которой на разных уровнях деревянного алтаря горят свечи. Можно зайти внутрь, посидеть и помедитировать.

Эта работа была представлена на иерусалимском «Фестивале света», – самом по себе, увы, довольно убогом мероприятии: тут зажгли такую гибкую штучку и немного подвигались с ней под ритмичную музыку, а там осветили стенку разными переливающимися цветами, а вон там поставили световые скамейки, периодически меняющие свет прямо под тобой. Наверное, нужно было ходить и радоваться торжеству современных технологий, но, по большей части, выглядело все это как этакое развлечение для младенцев, созданное, к сожалению, без особого полета фантазии.

Но войдя в «Собор», я почувствовал, что попал лет так на семнадцать назад в своем личном времени. Ибо внутри этой инсталляции звучала музыка: древний, какой-то вневременной стук в барабан, переходящий в людское двухголосие.

Это звучало «Саре было девяносто лет» моего любимого Арво Пярта.

В посте, посвященному этому композитору, я уже описывал этот эффект так:

Я часами ходил по ночному Старому городу под звуки играющей в плеере пяртовской «Miserere»: визуальный ряд тысячелетних стен поразительно гармонировал с современной классической музыкой, написанной этим эстонским композитором...

А теперь земляк Арво Пярта Рауль Курвиц каким-то непостижимым образом залез ко мне в душу (или в голову), вернул меня на семнадцать лет назад и еще раз позволил мне убедиться и в правильности выбора музыки, и в гармоничности сочетания древнего иерусалимского камня и современного музыкального минимализма.

И я также, в очередной раз, убедился и в том, что порой в восприятии искусства могут сработать какие-то неожиданные ассоциации, и только они и делают эстетическое переживание существенным и наполняют его особым смыслом.

И я не пожалел, что оказался на «Фестивале света».

Под катом – «Саре было девяносто лет» в двух частях: фрагмент из балета Матса Эка «Smoke» и запись с того самого диска «Miserere», звучавшего у меня в плеере много лет назад.

Арво Пярт: «Саре было девяносто лет» )
aklyon: (Default)
Рад сообщить москвичам, что на следующей неделе у вас будет уникальная возможность встретиться с замечательным израильским писателем Меиром Шалевом.

Согласно публикациям в Сети, пока запланированы две официальные встречи: 13 июня в 17.00 в Израильском культурном Центре (сообщается здесь) и 14 июня в 19:00 в книжном магазине «Москва» на Воздвиженке (сообщается вот тут).

Очень советую побывать на встрече с этим выдающимся человеком. О нем и о его романе, в частности, можно прочитать и в моем журнале:

Меир Шалев – штрихи к портрету

Любовная история от Меира Шалева

Работа над романом «Как несколько дней»
aklyon: (Default)
В разговорах о творчестве Меира Шалева часто приходится слышать три суждения, с которыми мне хотелось бы поспорить. Вот они, вкратце:

1) Первое суждение: проблема первого впечатления о писателе. Многие начинают знакомство с Шалевом с «Русского романа»... и на нем же знакомство и заканчивается.

На мой взгляд, это ошибка. Возможно, дело все в названии этой книги – уж очень оно многообещающее. Так и ждешь, что тебе сейчас расскажут о любви, да еще и в духе Толстого или Булгакова... А начинаешь читать – и вязнешь в описании идеологических споров израильских первопроходцев. К потрясающей сцене возвращения Эфраима Миркина в деревню приходится продираться сквозь несколько довольно скучных страниц.

Сам писатель перед нашим спектаклем в киббуце Ифат так и сказал: в «Русском романе» более выделен идеологический и исторический компонент (и именно по этой причине, добавляю я, мир этого романа не универсален, не очень понятен читателю, плохо знакомому с реалиями поселенческой жизни тех лет), а вот в романе «Как несколько дней» акцент сделан на чувствах людей – и поэтому этот роман обладает той самой универсальностью, позволяющей понимать то, что в нем описано, в любое время в любой точке земного шара.

Мой совет: начинайте знакомство с этим автором с романа «Как несколько дней». Это на сегодняшний день – самая высокая нота и в его творчестве, и во всей современной мировой литературе.

2) Второе суждение: перефразируя Гора Видала, (в известном анекдоте, записанном Довлатовым) – романы Шалева «страшно проигрывают в оригинале».

Мол, язык у писателя, хоть и богат, но неуклюж и полон пафоса (ох, как я не люблю это модное нынче словечко!). Русские переводчики улучшают его, выпрямляют неуклюжести, шероховатости стиля и так далее.

Повременю пока с ответом. Скажу лишь, что читал «Как несколько дней» в оригинале – и наслаждался языком, и никаких шероховатостей не заметил. Но, подождите, перейду к третьему суждению:

3) Шалев – это такой «израильский Маркес»... или Павич. В общем, что-то такое второсортное.

Долгое время я считал так: действительно, в романе «Эсав» заметно влияние Маркеса. Может быть, именно поэтому он меня оставил практически равнодушным. Как и книга «Сто лет одиночества», ставшая для меня набором красивых но неживых картинок, над которыми не поплачешь и не задумаешься – читаешь себе текст и читаешь.., так и «Эсав» меня в свое время абсолютно не задел. Впрочем, возможно стоит сейчас вернуться сейчас к этому роману.

Но вот я открываю «Как несколько дней»... И все там живо, и все там кровоточит... И я читаю сцену свадьбы Якова, или продажи коровы Рахель – и не нахожу ни у кого из современных писателей ничего подобного. Куда там Маркесу до такой поэтической мощи! искренне думаю я.

Но это все мое читательское (не профессиональное, а любительское) и еще, так сказать, актерское мнение.

А сегодня попалось мне на глаза замечательное интервью с переводчиками Шалева (и другой израильской литературы) Рафаилом Нудельманом и Аллой Фурман.

И я искренне порадовался, что некоторые мои суждения получили подтверждение и от таких профессионалов.

Полностью интервью можно прочитать вот здесь. Под катом – некоторые выдержки из него:

...в книгах Шалева то же отношение к человеку, что и в великой русской литературе... )
aklyon: (Clown)
Мои немногочисленные собутыльники по хорошим израильским винам знают, как часто это имя слетало с моих губ. Рогов дал этому вину столько-то... Интересно, во сколько оценил Рогов это вино?... Странно, а про это вино Рогов ничего не написал, значит, покупать его не будем...

Рогов, Рогов, Рогов... «Хотите, посмотрите, конечно, сколько баллов присудил Рогов этому вину [взятому мной «вслепую» – A.K.], только я бы не сильно полагался на заключения этого господина, что он там может продегустировать в перерывах между затяжками своей сигарой?», – сказал мне однажды хозяин винного магазинчика «Шахар», а я подумал: а этот господин умеет жить!

Да, умел жить этот господин. И меня кое-чему научил за все эти, ну, года три так, с тех пор, как я начал всерьез интересоваться хорошими израильскими винами.

Пойду, выпью в его память бокал Шираза «Реканати», оцененного им в 91 балл... А на эти выходные нас ждет изумительное и недорогое «Sauvignon Blanc» от винодельни «Galil Mountains», прошлогоднего года розлива, и когда сам Даниэль Рогов дает... давал этому белому вину 90 баллов, это, господа, значило, значит много!

«Haaretz food and wine critic Daniel Rogov passes away»
aklyon: (Default)
(как некоторое продолжение вот этой темы, а также после серии разговоров с моим режиссером)

Когда имеешь дело с восприятием искусства, некоторые вещи очень сложно объяснить, а уж доказать их и вовсе невозможно.

Но кое-что можно просто показать, продемонстрировать. И тогда, наверное, какие-то механизмы творчества могут стать очевидными и для неискушенного наблюдателя.

Когда-то [livejournal.com profile] liza_rozovsky выложила в жж несколько роликов с одним и тем же фрагментом – вариациями Китри из балета Минкуса «Дон Кихот» – в исполнении разных балерин и попросила высказать свое мнение.

К сожалению, почти все эти ролики с ютьюба убрали. Я могу лишь повторить ссылки на два исполнения (здесь порядок просмотра не так уж и важен):

Вот так танцует Нина Ананиашвили.

А вот так – Майя Плисецкая.

Видно, да? Одна танцует на публику, ни на секунду не забывает, что находится на сцене и делает виртуознейшие па, ей крайне важно – куда она сейчас поставит ногу, в какой точке сцены окажется. А другая – о, это совсем другая история!: обживая все сценическое пространство, она танцует для своих партнеров (в данном случае – массовки), а я, смотря на нее, забываю, что передо мной балерина, а лишь чувствую: вихрь, молодость, зажигательную энергию блистательного танца.

В комментариях к тому посту я определил эту разницу термином: «попадание в другое пространство». Мне кажется, природа это явления, как и вообще многое в искусстве, – это божественная природа. Ведь, по существу, невозможно объяснить – как, что именно делает Плисецкая, что и при плохом качестве изображения шестидесятилетней давности «перелетает» через «рампу», через экран – вот это вот ее бешеный напор, радость существования на сцене. Существования «в другом пространстве».

Ей это дано, а другим – нет.

В «Мастерской» Петра Наумовича Фоменко играют две сестры-близняшки: Ксения и Полина Кутеповы. Обе, без сомнения, хорошие талантливые актрисы...

И вот смотрю я спектакль «Таня-Таня», и выходит на сцену девочка, и что-то быстро и счастливо говорит про предстоящее свидание: мол, «может быть – он подарит мне цветы, может быть – мы послушаем музыку, может быть – …», и тут девочка задумывается.

И я понимаю, а, точнее, чувствую – это она «про меня» говорит. И про себя, и про меня, и про всех тех, которые готовятся к свиданиям именно так, в точности: «может быть – музыка, и может быть – …». И это – радостное ожидание.

А потом на сцену выходит ее сестра, и начинает играть. Хорошо играет, талантливо, по всем законам.

Но какая почти неуловимая, очень трудно-определяемая разница между тем, что я испытываю, слушая монолог про «может быть…», вспоминая свои свидания, находясь в каких-то, по своему, интимных отношениях с первой, и – следя за игрой второй.

А теперь открою карты: первая – это Полина Кутепова, вторая – ее сестра Ксения.

Одна попадает в другое пространство, другая – просто хорошо и грамотно играет. Понаблюдайте как-нибудь, думаю, что и вам будет очевидна эта разница.

Ну, и последнее размышление на эту тему с демонстрацией такого актерского существования в другом пространстве: работа Аль Пачино в фильме «Венецианский купец».

За этим актером числится много бессмертных кадров – взять хотя бы знаменитый крик без голоса в финале «Крестного отца-3»: когда он держит на руках умирающую дочь, открывает рот и… не может закричать.

Но тут неизвестно – это актерская или режиссерская находка. Да это и не столь важно.

Но вот его роль Шейлока – это действительно из разряда «необъяснимого».

Я покажу вам три фрагмента:

Аль Пачино в фильме «Венецианский купец» )
aklyon: (Default)
(как некоторое продолжение вот этой темы, а также после серии разговоров с моим режиссером)

Когда имеешь дело с восприятием искусства, некоторые вещи очень сложно объяснить, а уж доказать их и вовсе невозможно.

Но кое-что можно просто показать, продемонстрировать. И тогда, наверное, какие-то механизмы творчества могут стать очевидными и для неискушенного наблюдателя.

Когда-то [livejournal.com profile] liza_rozovsky выложила в жж несколько роликов с одним и тем же фрагментом – вариациями Китри из балета Минкуса «Дон Кихот» – в исполнении разных балерин и попросила высказать свое мнение.

К сожалению, почти все эти ролики с ютьюба убрали. Я могу лишь повторить ссылки на два исполнения (здесь порядок просмотра не так уж и важен):

Вот так танцует Нина Ананиашвили.

А вот так – Майя Плисецкая.

Видно, да? Одна танцует на публику, ни на секунду не забывает, что находится на сцене и делает виртуознейшие па, ей крайне важно – куда она сейчас поставит ногу, в какой точке сцены окажется. А другая – о, это совсем другая история!: обживая все сценическое пространство, она танцует для своих партнеров (в данном случае – массовки), а я, смотря на нее, забываю, что передо мной балерина, а лишь чувствую: вихрь, молодость, зажигательную энергию блистательного танца.

В комментариях к тому посту я определил эту разницу термином: «попадание в другое пространство». Мне кажется, природа это явления, как и вообще многое в искусстве, – это божественная природа. Ведь, по существу, невозможно объяснить – как, что именно делает Плисецкая, что и при плохом качестве изображения шестидесятилетней давности «перелетает» через «рампу», через экран – вот это вот ее бешеный напор, радость существования на сцене. Существования «в другом пространстве».

Ей это дано, а другим – нет.

В «Мастерской» Петра Наумовича Фоменко играют две сестры-близняшки: Ксения и Полина Кутеповы. Обе, без сомнения, хорошие талантливые актрисы...

И вот смотрю я спектакль «Таня-Таня», и выходит на сцену девочка, и что-то быстро и счастливо говорит про предстоящее свидание: мол, «может быть – он подарит мне цветы, может быть – мы послушаем музыку, может быть – …», и тут девочка задумывается.

И я понимаю, а, точнее, чувствую – это она «про меня» говорит. И про себя, и про меня, и про всех тех, которые готовятся к свиданиям именно так, в точности: «может быть – музыка, и может быть – …». И это – радостное ожидание.

А потом на сцену выходит ее сестра, и начинает играть. Хорошо играет, талантливо, по всем законам.

Но какая почти неуловимая, очень трудно-определяемая разница между тем, что я испытываю, слушая монолог про «может быть…», вспоминая свои свидания, находясь в каких-то, по своему, интимных отношениях с первой, и – следя за игрой второй.

А теперь открою карты: первая – это Полина Кутепова, вторая – ее сестра Ксения.

Одна попадает в другое пространство, другая – просто хорошо и грамотно играет. Понаблюдайте как-нибудь, думаю, что и вам будет очевидна эта разница.

Ну, и последнее размышление на эту тему с демонстрацией такого актерского существования в другом пространстве: работа Аль Пачино в фильме «Венецианский купец».

За этим актером числится много бессмертных кадров – взять хотя бы знаменитый крик без голоса в финале «Крестного отца-3»: когда он держит на руках умирающую дочь, открывает рот и… не может закричать.

Но тут неизвестно – это актерская или режиссерская находка. Да это и не столь важно.

Но вот его роль Шейлока – это действительно из разряда «необъяснимого».

Я покажу вам три фрагмента:

Аль Пачино в фильме «Венецианский купец» )
aklyon: (Clown)
Ну, то, что есть такая замечательная сатирическая передача «ПрожекторПерисХилтон» – это, наверное, все знают.

Но секрет успеха последнего ее выпуска, на мой взгляд, заключается, скорее всего, в том, что, пригласив Лизу Боярскую в студию, эта «великолепная четверка» практически не дала ей сказать слова, а продолжала шутить и веселиться сама. Ну, а «схема московского двора» – это вообще маленький сатирический шедевр.

Те, кто еще не видел, могут посмотреть этот выпуск вот здесь, там перл на перле.

Подумалось: был такой великий комик Бастер Китон, клоун с «каменным лицом», который никогда не улыбался.

Жалко, что практически все сатирические телевизионные программы не пользуются этой идеей, а, наоборот, всячески поддерживают зрительское веселье не только «смехом за кадром», но и взрывами хохота самих партнеров солирующего шутника (попросту говоря – «колются»). Это, кстати, отмечено и в пародии на «ПрожекторПерисХилтон» в «Большой разнице».

А вот было бы здорово, наверное, если бы в какой-нибудь сатирической программе шутили бы без улыбок и без смеха в зале. Сработало бы? Или для этого, все-таки, надо быть Бастером Китоном?..
aklyon: (Clown)
Ну, то, что есть такая замечательная сатирическая передача «ПрожекторПерисХилтон» – это, наверное, все знают.

Но секрет успеха последнего ее выпуска, на мой взгляд, заключается, скорее всего, в том, что, пригласив Лизу Боярскую в студию, эта «великолепная четверка» практически не дала ей сказать слова, а продолжала шутить и веселиться сама. Ну, а «схема московского двора» – это вообще маленький сатирический шедевр.

Те, кто еще не видел, могут посмотреть этот выпуск вот здесь, там перл на перле.

Подумалось: был такой великий комик Бастер Китон, клоун с «каменным лицом», который никогда не улыбался.

Жалко, что практически все сатирические телевизионные программы не пользуются этой идеей, а, наоборот, всячески поддерживают зрительское веселье не только «смехом за кадром», но и взрывами хохота самих партнеров солирующего шутника (попросту говоря – «колются»). Это, кстати, отмечено и в пародии на «ПрожекторПерисХилтон» в «Большой разнице».

А вот было бы здорово, наверное, если бы в какой-нибудь сатирической программе шутили бы без улыбок и без смеха в зале. Сработало бы? Или для этого, все-таки, надо быть Бастером Китоном?..
aklyon: (Default)
…а на этот раз с Олегом Борисовым, чьи дневники представляют собой, на мой взгляд, бесценный – и человеческий, и актерский – материал.

Глава без номера – «Об одном доме, что в конце Грейт Куин-стрит»

Некоторые их постулаты заинтересовали меня. К примеру, такой: каждый из масонов дает клятву хранения тайн своего ремесла. То есть не занимается дешевой популяризацией собственной персоны, не болтает языком. Знания передаются определенными знаками. Как сделана моя роль, поймет профессионал, владеющий знаковой системой в той же мере, что и я. Больше никто. Все, что хочется высказать, должно быть записано на бумаге и храниться под семью печатями. Что-то похожее происходит и со мной — Бог уберег от преподавания и разбазаривания своих маленьких тайн. В редких интервью стараюсь не открываться. Вот и записываю почти что подпольно...

(Олег Борисов, из дневниковых записей, вышедших под названием «Без знаков препинания»)


Погулять по Лондону под руководством Олега Ивановича оказалось и интересно, и поучительно. Во второй день своего пребывания в английской столице, начав свою прогулку с очаровательной [livejournal.com profile] olgina67'ой с веселой людной площади Ковент-Гарден, я потом не раз возвращался на нее один: притягивала меня ее веселость (подобное происходило у меня в этой поездке и с еще одним подобным людным местом: Трафальгарской площадью).



Музыканты играют, клоуны, жонглеры, иллюзионисты развлекают толпу… Начало выступления одного из них мне очень понравилось как идея: рассказывая о себе, он показывал на случайных людей из толпы. И получалось, что вот эта старушка на коляске – это его престарелая мать («Мама, сделайте ручкой», – и старушка послушно махала собравшимся на площади), а вот эта молодая женщина с ребенком – это его бывшая несчастная любовь, с ребенком, увы, не от него, хотя… кто знает? Я отметил этот замечательный импровизационный момент. Увы, когда я следующий раз проходил мимо Ковент-Гардена, на площади был тот же самый клоун, только на этот раз что-то у него не ладилось: он подсаживался к какой-то паре, потом, якобы, пока мужчина этого не заметил, воровал у дамы лифчик – и, естественно, вытаскивал из-за пазухи заранее заготовленный, с ну очень большими «буферами»… выглядело это, прямо скажем, пошловато…

Об одном доме, что в конце Грейт Куин-стрит )

Предлагаю на следующий раз отдохнуть немного от всей этой эзотерики и поехать, например, в Кембридж, на этот раз уже без всяких бруков и борисовых (разве что, приведу одну подходящую цитату из Бродского, посвятив, таким образом, всю эту поездку трем «Б»), а просто погулять по городу.

Продолжение следует.

Все впечатления о поездке
aklyon: (Default)
…а на этот раз с Олегом Борисовым, чьи дневники представляют собой, на мой взгляд, бесценный – и человеческий, и актерский – материал.

Глава без номера – «Об одном доме, что в конце Грейт Куин-стрит»

Некоторые их постулаты заинтересовали меня. К примеру, такой: каждый из масонов дает клятву хранения тайн своего ремесла. То есть не занимается дешевой популяризацией собственной персоны, не болтает языком. Знания передаются определенными знаками. Как сделана моя роль, поймет профессионал, владеющий знаковой системой в той же мере, что и я. Больше никто. Все, что хочется высказать, должно быть записано на бумаге и храниться под семью печатями. Что-то похожее происходит и со мной — Бог уберег от преподавания и разбазаривания своих маленьких тайн. В редких интервью стараюсь не открываться. Вот и записываю почти что подпольно...

(Олег Борисов, из дневниковых записей, вышедших под названием «Без знаков препинания»)


Погулять по Лондону под руководством Олега Ивановича оказалось и интересно, и поучительно. Во второй день своего пребывания в английской столице, начав свою прогулку с очаровательной [livejournal.com profile] olgina67'ой с веселой людной площади Ковент-Гарден, я потом не раз возвращался на нее один: притягивала меня ее веселость (подобное происходило у меня в этой поездке и с еще одним подобным людным местом: Трафальгарской площадью).



Музыканты играют, клоуны, жонглеры, иллюзионисты развлекают толпу… Начало выступления одного из них мне очень понравилось как идея: рассказывая о себе, он показывал на случайных людей из толпы. И получалось, что вот эта старушка на коляске – это его престарелая мать («Мама, сделайте ручкой», – и старушка послушно махала собравшимся на площади), а вот эта молодая женщина с ребенком – это его бывшая несчастная любовь, с ребенком, увы, не от него, хотя… кто знает? Я отметил этот замечательный импровизационный момент. Увы, когда я следующий раз проходил мимо Ковент-Гардена, на площади был тот же самый клоун, только на этот раз что-то у него не ладилось: он подсаживался к какой-то паре, потом, якобы, пока мужчина этого не заметил, воровал у дамы лифчик – и, естественно, вытаскивал из-за пазухи заранее заготовленный, с ну очень большими «буферами»… выглядело это, прямо скажем, пошловато…

Об одном доме, что в конце Грейт Куин-стрит )

Предлагаю на следующий раз отдохнуть немного от всей этой эзотерики и поехать, например, в Кембридж, на этот раз уже без всяких бруков и борисовых (разве что, приведу одну подходящую цитату из Бродского, посвятив, таким образом, всю эту поездку трем «Б»), а просто погулять по городу.

Продолжение следует.

Все впечатления о поездке
aklyon: (Default)
Глава четвертая – «Об одном доме, что на улице Гамильтон-террас»

Эпиграф: Я хотел задать мой вечный вопрос: как реагировать на поступающие сигналы о том, что за пределами нашего повседневного мира существует «еще нечто другое». Итак, собираясь прибегнуть к поэтической образности, я нагнулся к дервишу.
– В моем Доме, – сказал я, пытаясь придать символическое звучание слову, – много комнат, набитых массой ненужных предметов.
Он кивнул головой в знак согласия, и я почувствовал, что он уловил мою метафору.
– Время от времени, – продолжал я, – мне кажется, что я слышу звуки. Я не знаю, откуда они идут и что они означают.
Видимо, он заинтересовался вопросом и перебил меня:
– Какого рода эти звуки? Может быть, они идут из труб? Вы вызывали строителей?

(Питер Брук, из книги «Нити времени»)


Несколько лет назад в Тель-Авивском университете состоялась одна очень интересная лекция. Присутствовавший на сцене оратор рассказывал аудитории о недавно открытых так называемых зеркальных нейронах, включающихся в работу тогда, когда, увидев, как кто-то рядом с нами зевнул, мы автоматически зеваем тоже, или «случайно» принимаем ту же позу, в которой сидит находящийся рядом человек.

Быть может, фантазировал лектор, львиная доля так называемого «театрального сопереживания» напрямую связана с нашей физиологией и основана на работе вот этих вот зеркальных нейронов. Мы видим влюбленного героя, или заносящего кинжал над своим соперником, или терзающегося муками совести, зеркальные нейроны начинают работать, и тогда мы тоже начинаем испытывать чувства любви, ненависти, раскаяния, «сопереживая» актерам на сцене?

Лектора этого звали, как вы, наверное, уже догадались, Питер Брук. А такой его «физиологический» разбор природы чувств одновременно и притягивал, и отталкивал. Притягивал, как всегда притягивает внимательного собеседника «Человек ищущий», задающий вопросы – если я хочу понять природу человеческих чувств, если мне не интересно объяснять их одной метафизикой, где мне искать? Отталкивал, потому что поверял алгеброй гармонию – а это почти как объяснять великое чувство «любовь» с помощью гормональных изменений, происходящих в организме.

С таким двойственным чувством покинул я тогда аудиторию, с таким же чувством читал я и некоторые страницы его книги «Нити времени», где режиссер описывает свое увлечение сначала теорией «Золотого сечения», а потом философией Георгия Ивановича Гурджиева – и все это для того, чтобы впоследствии совершить прорыв в театральном искусстве и отправиться со своими приверженцами по африканским странам изучать базовые основы универсальных человеческих чувств и эмоций. И, конечно же, поставить затем несколько своих знаменитых вещей: «Оргаст», «Беседа птиц», «Махабхарата»…

(Почему же, задам я риторический вопрос, позднего Брука совершенно неинтересно смотреть? Куда же улетучились все эти великие идеи и поиски, заложенные в ранних его произведениях? Посмотрел я тут на досуге его версию «Дон Джованни». Надо, конечно, посвятить этой опере отдельный пост – но сразу скажу: это, увы, обернулось очередным разочарованием).

Одна из моих лондонских прогулок включала визит на улицу Гамильтон-террас, где в доме номер 36 жила когда-то американка Джейн Хип, ученица Гурджиева. Сюда, в этот-то дом и приходил на групповые занятия Питер Брук. Вот этот дом:







Об одном доме, что на улице Гамильтон-террас )

Вот о чем можно узнать, взглянув на один из домов на тихой уютной улице Гамильтон-террас. А на следующей нашей прогулке по Лондону я поведу вас в гораздо менее уютное серое строение, возвышающееся в самом центре английской столицы, на улице Грейт-Куин. На этот дом мы только глазели, в тот - суждено нам будет войти.

Продолжение следует.

Все впечатления о поездке
aklyon: (Default)
Глава четвертая – «Об одном доме, что на улице Гамильтон-террас»

Эпиграф: Я хотел задать мой вечный вопрос: как реагировать на поступающие сигналы о том, что за пределами нашего повседневного мира существует «еще нечто другое». Итак, собираясь прибегнуть к поэтической образности, я нагнулся к дервишу.
– В моем Доме, – сказал я, пытаясь придать символическое звучание слову, – много комнат, набитых массой ненужных предметов.
Он кивнул головой в знак согласия, и я почувствовал, что он уловил мою метафору.
– Время от времени, – продолжал я, – мне кажется, что я слышу звуки. Я не знаю, откуда они идут и что они означают.
Видимо, он заинтересовался вопросом и перебил меня:
– Какого рода эти звуки? Может быть, они идут из труб? Вы вызывали строителей?

(Питер Брук, из книги «Нити времени»)


Несколько лет назад в Тель-Авивском университете состоялась одна очень интересная лекция. Присутствовавший на сцене оратор рассказывал аудитории о недавно открытых так называемых зеркальных нейронах, включающихся в работу тогда, когда, увидев, как кто-то рядом с нами зевнул, мы автоматически зеваем тоже, или «случайно» принимаем ту же позу, в которой сидит находящийся рядом человек.

Быть может, фантазировал лектор, львиная доля так называемого «театрального сопереживания» напрямую связана с нашей физиологией и основана на работе вот этих вот зеркальных нейронов. Мы видим влюбленного героя, или заносящего кинжал над своим соперником, или терзающегося муками совести, зеркальные нейроны начинают работать, и тогда мы тоже начинаем испытывать чувства любви, ненависти, раскаяния, «сопереживая» актерам на сцене?

Лектора этого звали, как вы, наверное, уже догадались, Питер Брук. А такой его «физиологический» разбор природы чувств одновременно и притягивал, и отталкивал. Притягивал, как всегда притягивает внимательного собеседника «Человек ищущий», задающий вопросы – если я хочу понять природу человеческих чувств, если мне не интересно объяснять их одной метафизикой, где мне искать? Отталкивал, потому что поверял алгеброй гармонию – а это почти как объяснять великое чувство «любовь» с помощью гормональных изменений, происходящих в организме.

С таким двойственным чувством покинул я тогда аудиторию, с таким же чувством читал я и некоторые страницы его книги «Нити времени», где режиссер описывает свое увлечение сначала теорией «Золотого сечения», а потом философией Георгия Ивановича Гурджиева – и все это для того, чтобы впоследствии совершить прорыв в театральном искусстве и отправиться со своими приверженцами по африканским странам изучать базовые основы универсальных человеческих чувств и эмоций. И, конечно же, поставить затем несколько своих знаменитых вещей: «Оргаст», «Беседа птиц», «Махабхарата»…

(Почему же, задам я риторический вопрос, позднего Брука совершенно неинтересно смотреть? Куда же улетучились все эти великие идеи и поиски, заложенные в ранних его произведениях? Посмотрел я тут на досуге его версию «Дон Джованни». Надо, конечно, посвятить этой опере отдельный пост – но сразу скажу: это, увы, обернулось очередным разочарованием).

Одна из моих лондонских прогулок включала визит на улицу Гамильтон-террас, где в доме номер 36 жила когда-то американка Джейн Хип, ученица Гурджиева. Сюда, в этот-то дом и приходил на групповые занятия Питер Брук. Вот этот дом:







Об одном доме, что на улице Гамильтон-террас )

Вот о чем можно узнать, взглянув на один из домов на тихой уютной улице Гамильтон-террас. А на следующей нашей прогулке по Лондону я поведу вас в гораздо менее уютное серое строение, возвышающееся в самом центре английской столицы, на улице Грейт-Куин. На этот дом мы только глазели, в тот - суждено нам будет войти.

Продолжение следует.

Все впечатления о поездке

February 2014

S M T W T F S
      1
2345678
910 1112131415
16171819202122
232425262728 

Syndicate

RSS Atom

Page Summary

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 25th, 2017 10:46 am
Powered by Dreamwidth Studios