aklyon: (Default)






О существовании этого козлика я знаю уже лет шесть. Я когда-то развлекался тем, что спрашивал народ – сколько же этой фигурке лет. А потом поместил его фотографию вот в этот новогодний пост, вместе с пучеглазыми шумерскими стариками. Не знаю, сколько лет этим старикам, думаю, они с козликом ровесники. Козлику же этому ни много, ни мало, 4700 лет, или около того.

Хороший клоун или комедийный актер может в какой-нибудь точно выверенный момент просто остановиться посреди сцены и спокойно посмотреть в зал. И зрительские лица сами собой начнут расплываться в улыбках. Проверено неоднократно. Этим эффектом сполна пользовались, в частности, клоуны из труппы Полунина в «сНежном шоу», которое я вспоминал в том новогоднем посте.

Это искусство – рассмешить человека, ничего при этом особенного не делая – основано на нескольких очень тонких нюансах человеческого восприятия. Иногда человек смеется, потому что на какое-то мгновение он узнает в этом застывшем фигляре себя.

Когда я смотрю на этих взявшихся за руки застывших навсегда пучеглазых стариков или на вот этого козлика, вставшего на задние лапки в зарослях терновника, и мое лицо непроизвольно начинает расплываться в улыбке, я понимаю – что я на мгновение узнаю себя в этих древних фигурках.

Не знаю – где находятся эти старики, а вот козлик стоит в Британском музее. И шел я, среди прочего, чтобы его увидеть. Специально, именно за ним.

В очередной раз английская столица дарила мне самого себя, хоть и в таком, козлином обличии.

Интересно, что на моих фотографиях он вышел совсем другим, чем на той, официальной, которую я использовал в новогоднем посте.

Возможно, это какой-то парный его собрат, но мне хочется думать, что дело в том, что он – абсолютно живой, и время над ним не властно.

Ну, а про другой лондонский подарок мне я уже намекал вот здесь.

каким же он был? )

На этом завершается мой рассказ о путешествии в Лондон. Как обычно, даю ссылку на все посты: «Лондон-2010, впечатления о поездке». Некоторые фотографии не попали на страницы жж, желающие могут ознакомиться со всеми моими лондонскими фотографиями по этому адресу.
aklyon: (Default)






О существовании этого козлика я знаю уже лет шесть. Я когда-то развлекался тем, что спрашивал народ – сколько же этой фигурке лет. А потом поместил его фотографию вот в этот новогодний пост, вместе с пучеглазыми шумерскими стариками. Не знаю, сколько лет этим старикам, думаю, они с козликом ровесники. Козлику же этому ни много, ни мало, 4700 лет, или около того.

Хороший клоун или комедийный актер может в какой-нибудь точно выверенный момент просто остановиться посреди сцены и спокойно посмотреть в зал. И зрительские лица сами собой начнут расплываться в улыбках. Проверено неоднократно. Этим эффектом сполна пользовались, в частности, клоуны из труппы Полунина в «сНежном шоу», которое я вспоминал в том новогоднем посте.

Это искусство – рассмешить человека, ничего при этом особенного не делая – основано на нескольких очень тонких нюансах человеческого восприятия. Иногда человек смеется, потому что на какое-то мгновение он узнает в этом застывшем фигляре себя.

Когда я смотрю на этих взявшихся за руки застывших навсегда пучеглазых стариков или на вот этого козлика, вставшего на задние лапки в зарослях терновника, и мое лицо непроизвольно начинает расплываться в улыбке, я понимаю – что я на мгновение узнаю себя в этих древних фигурках.

Не знаю – где находятся эти старики, а вот козлик стоит в Британском музее. И шел я, среди прочего, чтобы его увидеть. Специально, именно за ним.

В очередной раз английская столица дарила мне самого себя, хоть и в таком, козлином обличии.

Интересно, что на моих фотографиях он вышел совсем другим, чем на той, официальной, которую я использовал в новогоднем посте.

Возможно, это какой-то парный его собрат, но мне хочется думать, что дело в том, что он – абсолютно живой, и время над ним не властно.

Ну, а про другой лондонский подарок мне я уже намекал вот здесь.

каким же он был? )

На этом завершается мой рассказ о путешествии в Лондон. Как обычно, даю ссылку на все посты: «Лондон-2010, впечатления о поездке». Некоторые фотографии не попали на страницы жж, желающие могут ознакомиться со всеми моими лондонскими фотографиями по этому адресу.
aklyon: (Default)
Дома и деревья:










Лондонские ландшафты:








Не помню названия, но почему-то захотелось назвать серию по-модовски «Радуга с яйцом и слон»:








Галерея «Тейт-модерн»:








Солнечные блики:










Силуэты:










Лестницы:








Посвящается «Пинк Флойду»:


Дома и люди:






Окончание следует.

Все впечатления о поездке
aklyon: (Default)
Дома и деревья:










Лондонские ландшафты:








Не помню названия, но почему-то захотелось назвать серию по-модовски «Радуга с яйцом и слон»:








Галерея «Тейт-модерн»:








Солнечные блики:










Силуэты:










Лестницы:








Посвящается «Пинк Флойду»:


Дома и люди:






Окончание следует.

Все впечатления о поездке
aklyon: (Default)
Эти слова мне диктовала не
любовь и не Муза, но потерявший скорость
звука пытливый, бесцветный голос;
я отвечал, лежа лицом к стене.
"Как ты жил в эти годы?" -- "Как буква "г" в "ого".
"Опиши свои чувства". -- "Смущался дороговизне".
"Что ты любишь на свете сильнее всего?" --
"Реки и улицы -- длинные вещи жизни".
"Вспоминаешь о прошлом?" -- "Помню, была зима.
Я катался на санках, меня продуло".
"Ты боишься смерти?" -- "Нет, это та же тьма;
но, привыкнув к ней, не различишь в ней стула".


Этот отрывок из «Темзы в Челси» почему-то врезается в память еще до того, как начинаешь вчитываться и понимать остальные строчки из этого стихотворения.

Никого нет, кроме тебя самого, лежащего лицом к стене, так что любить в этой жизни можно только реки и улицы, а вообще испытывать какие-то чувства можно только по отношению к стоимости окружающих тебя вещей.

Вот какой диалог происходил у поэта в «прекрасном городе Лондоне».

Но, по-видимому, еще нужно было мне месяца за два перед поездкой купить книгу Льва Лосева «Солженицын и Бродский как соседи» и вычитать из нее, что:

«…общий тон создаваемых Бродским пейзажей чужбины – именно безвидность, анонимность, бесцветность. Вот, например, какие эпитеты скапливаются в элегии «Темза в Челси»: «тусклый», «серый», «бесконечный», «побуревший», еще раз «серый», «бесцветный», еще раз «бесцветный»… Встречается и просто «тело»: «тело сыплет шаги на землю»… Никто живет в Нигде, где Евангелие заменено тавтологическим абсурдом («…покуда есть правый берег у Темзы, есть левый берег у Темзы. Это – благая весть»), где убедиться в собственном существовании или прекращении оного можно лишь по случайным ненадежным косвенным свидетельствам:…

можно, глядя в газету, столкнуться со
статьей о прохожем, попавшим под колесо;
и только найдя абзац о том, как скорбит родня,
с облегченьем подумать: это не про меня.

То ли дело в прошлом. Там существование лирического героя подтверждалось любовью. Он был объектом любви, стало быть существовал:

(Я знал, что я существую,
Пока ты была со мною)

Я был только тем, чего
Ты касалась ладонью».


И так далее. Надо сказать, что такая тенденция замены безоговорочного восхищения английской столицей на описание ее как крайне неуютного места и в эмоциональном, и в архитектурном плане продолжается до сих пор: буквально несколько дней назад я совершенно случайно наткнулся на радиоэссе моего любимого Бориса Парамонова о неудачной лондонской застройке, глядя на которую можно только, по словам Фета, «и в ночь уходить, и плакать, уходя» (эссе «Что противопоставить Вавилонской башне?»).

Видимо, именно так и удалился «в ночь» в свое время Бродский, лежа лицом к стене и слушая пытливый бесцветный голос.

На самом деле, когда я только начал планировать свой отпуск, первая мысль о месте его проведения была не о Лондоне, а – о Барселоне. Где-то в течение получаса я рассматривал всевозможные ее виды, но почему-то они мне не понравились. Они мне показались какими-то совершенно не моими. И в этот момент откуда-то из недр подсознания всплыл Лондон.

И сразу стал понятен принцип моего путешествия: я еду один, на достаточный срок, для того, чтобы понять – о чем этот город, что он значит для меня. Возможно, мне удастся посетить и какие-нибудь его пригороды. Как там с пригородами, кстати?

В общем, я планировал свою поездку, ну точно так же как год назад я это делал с Италией.

В которой мне было очень хорошо.

И мне, что называется, «хотелось повторения».

Хотя умом я, конечно, понимал, что речь идет о совершенно разных городах и разных природах. Идентичное повторение счастья с городами, так же, как и с людьми, невозможно.

Но, тем не менее, я искал знакомые мне точки соприкосновения. И кое-что даже нашел: за английской игрой света на камне (она, в отличие от итальянской, более прибранная, более спокойная) съездил в Кембридж, в Венеции была одна дорогая мне могила, в Лондоне я нашел таких две. Наконец, полюбуйтесь на виды так называемой «Маленькой Венеции» в окрестностях Риджент-канала:





















по городу для самого себя )

Окончание о пяти пудах лондонской любви – не знаю пока, из одного или из двух постов – следует.

Все впечатления о поездке
aklyon: (Default)
Эти слова мне диктовала не
любовь и не Муза, но потерявший скорость
звука пытливый, бесцветный голос;
я отвечал, лежа лицом к стене.
"Как ты жил в эти годы?" -- "Как буква "г" в "ого".
"Опиши свои чувства". -- "Смущался дороговизне".
"Что ты любишь на свете сильнее всего?" --
"Реки и улицы -- длинные вещи жизни".
"Вспоминаешь о прошлом?" -- "Помню, была зима.
Я катался на санках, меня продуло".
"Ты боишься смерти?" -- "Нет, это та же тьма;
но, привыкнув к ней, не различишь в ней стула".


Этот отрывок из «Темзы в Челси» почему-то врезается в память еще до того, как начинаешь вчитываться и понимать остальные строчки из этого стихотворения.

Никого нет, кроме тебя самого, лежащего лицом к стене, так что любить в этой жизни можно только реки и улицы, а вообще испытывать какие-то чувства можно только по отношению к стоимости окружающих тебя вещей.

Вот какой диалог происходил у поэта в «прекрасном городе Лондоне».

Но, по-видимому, еще нужно было мне месяца за два перед поездкой купить книгу Льва Лосева «Солженицын и Бродский как соседи» и вычитать из нее, что:

«…общий тон создаваемых Бродским пейзажей чужбины – именно безвидность, анонимность, бесцветность. Вот, например, какие эпитеты скапливаются в элегии «Темза в Челси»: «тусклый», «серый», «бесконечный», «побуревший», еще раз «серый», «бесцветный», еще раз «бесцветный»… Встречается и просто «тело»: «тело сыплет шаги на землю»… Никто живет в Нигде, где Евангелие заменено тавтологическим абсурдом («…покуда есть правый берег у Темзы, есть левый берег у Темзы. Это – благая весть»), где убедиться в собственном существовании или прекращении оного можно лишь по случайным ненадежным косвенным свидетельствам:…

можно, глядя в газету, столкнуться со
статьей о прохожем, попавшим под колесо;
и только найдя абзац о том, как скорбит родня,
с облегченьем подумать: это не про меня.

То ли дело в прошлом. Там существование лирического героя подтверждалось любовью. Он был объектом любви, стало быть существовал:

(Я знал, что я существую,
Пока ты была со мною)

Я был только тем, чего
Ты касалась ладонью».


И так далее. Надо сказать, что такая тенденция замены безоговорочного восхищения английской столицей на описание ее как крайне неуютного места и в эмоциональном, и в архитектурном плане продолжается до сих пор: буквально несколько дней назад я совершенно случайно наткнулся на радиоэссе моего любимого Бориса Парамонова о неудачной лондонской застройке, глядя на которую можно только, по словам Фета, «и в ночь уходить, и плакать, уходя» (эссе «Что противопоставить Вавилонской башне?»).

Видимо, именно так и удалился «в ночь» в свое время Бродский, лежа лицом к стене и слушая пытливый бесцветный голос.

На самом деле, когда я только начал планировать свой отпуск, первая мысль о месте его проведения была не о Лондоне, а – о Барселоне. Где-то в течение получаса я рассматривал всевозможные ее виды, но почему-то они мне не понравились. Они мне показались какими-то совершенно не моими. И в этот момент откуда-то из недр подсознания всплыл Лондон.

И сразу стал понятен принцип моего путешествия: я еду один, на достаточный срок, для того, чтобы понять – о чем этот город, что он значит для меня. Возможно, мне удастся посетить и какие-нибудь его пригороды. Как там с пригородами, кстати?

В общем, я планировал свою поездку, ну точно так же как год назад я это делал с Италией.

В которой мне было очень хорошо.

И мне, что называется, «хотелось повторения».

Хотя умом я, конечно, понимал, что речь идет о совершенно разных городах и разных природах. Идентичное повторение счастья с городами, так же, как и с людьми, невозможно.

Но, тем не менее, я искал знакомые мне точки соприкосновения. И кое-что даже нашел: за английской игрой света на камне (она, в отличие от итальянской, более прибранная, более спокойная) съездил в Кембридж, в Венеции была одна дорогая мне могила, в Лондоне я нашел таких две. Наконец, полюбуйтесь на виды так называемой «Маленькой Венеции» в окрестностях Риджент-канала:





















по городу для самого себя )

Окончание о пяти пудах лондонской любви – не знаю пока, из одного или из двух постов – следует.

Все впечатления о поездке
aklyon: (Default)
Глава пятая – «Время молчать и время говорить»



На месте этого уютного домика на Голдингтон стрит стояло когда-то здание коммунистического театра «Юнити». В 1975 году театр был уничтожен пожаром. Википедия сообщает, что постановки труппы «Юнити» продолжались до 1983 года.

Интересно, как они себя сами называли в ту пору? Уж не «актерами погорелого театра» ли?

…окончив Оксфорд, я попытался поступить в один коммунистический театр под названием «Юнити». На прослушивании я прочитал, как мне казалось, с большой страстью речь, обличающую капиталистическое общество, и впервые услышал то, что впоследствии много раз говорил сам: «Спасибо. Мы с вами свяжемся». В то время я верил в искренность подобных слов и ждал ответа, но не дождался. Таким образом, я никогда не вступал в коммунистическую партию и не пытался больше стать актером. Наоборот, понимание относительности всех позиций не дало мне приобщиться к каким-либо определенным политическим убеждениям. Я просто наблюдал за событиями с журналистским интересом и журналистским скептицизмом.

(Питер Брук, из книги «Нити времени»)


Какие важные слова! Пока перепечатывал их, вспомнил я и собственную «политическую» эволюцию: от студента факультета Ближнего Востока в Иерусалимском университете, понимавшего тогда «зеркальность» палестинской национальной борьбы за свое государство, схожей с еврейской борьбой за свое, – до человека, предпочитающего определять себя как аполитичного. И все именно из-за этого понимания «относительности всех позиций».

Подобную модель относительности можно наблюдать и в знаменитом «уголке ораторов» в лондонском Гайд-парке.

«Время молчать и время говорить» )

В следующем посте о Лондоне, прогулявшись по месту, которое одним своим названием вызывает у меня приятные воспоминания, я попытаюсь сформулировать: что же это за отношения сложились у меня с английской столицей.

А пока… Лондонцы и «гости столицы»! Завтра как раз воскресение. У вас есть возможность прийти в Гайд-парк, в «уголок ораторов», послушать, поразмышлять, вспомнить Екклесиаста, а может быть – и самим произнести какую-нибудь пламенную речь. Выбор за вами.

Продолжение следует.

Все впечатления о поездке
aklyon: (Default)
Глава пятая – «Время молчать и время говорить»



На месте этого уютного домика на Голдингтон стрит стояло когда-то здание коммунистического театра «Юнити». В 1975 году театр был уничтожен пожаром. Википедия сообщает, что постановки труппы «Юнити» продолжались до 1983 года.

Интересно, как они себя сами называли в ту пору? Уж не «актерами погорелого театра» ли?

…окончив Оксфорд, я попытался поступить в один коммунистический театр под названием «Юнити». На прослушивании я прочитал, как мне казалось, с большой страстью речь, обличающую капиталистическое общество, и впервые услышал то, что впоследствии много раз говорил сам: «Спасибо. Мы с вами свяжемся». В то время я верил в искренность подобных слов и ждал ответа, но не дождался. Таким образом, я никогда не вступал в коммунистическую партию и не пытался больше стать актером. Наоборот, понимание относительности всех позиций не дало мне приобщиться к каким-либо определенным политическим убеждениям. Я просто наблюдал за событиями с журналистским интересом и журналистским скептицизмом.

(Питер Брук, из книги «Нити времени»)


Какие важные слова! Пока перепечатывал их, вспомнил я и собственную «политическую» эволюцию: от студента факультета Ближнего Востока в Иерусалимском университете, понимавшего тогда «зеркальность» палестинской национальной борьбы за свое государство, схожей с еврейской борьбой за свое, – до человека, предпочитающего определять себя как аполитичного. И все именно из-за этого понимания «относительности всех позиций».

Подобную модель относительности можно наблюдать и в знаменитом «уголке ораторов» в лондонском Гайд-парке.

«Время молчать и время говорить» )

В следующем посте о Лондоне, прогулявшись по месту, которое одним своим названием вызывает у меня приятные воспоминания, я попытаюсь сформулировать: что же это за отношения сложились у меня с английской столицей.

А пока… Лондонцы и «гости столицы»! Завтра как раз воскресение. У вас есть возможность прийти в Гайд-парк, в «уголок ораторов», послушать, поразмышлять, вспомнить Екклесиаста, а может быть – и самим произнести какую-нибудь пламенную речь. Выбор за вами.

Продолжение следует.

Все впечатления о поездке
aklyon: (Default)
...и даже не с Олегом Борисовым, а - с Эженом Ионеско

Глава без номера – «Посвящается одному парижскому спектаклю»

М и с т е р М а р т и н. Как это странно, удивительно, непостижимо! Так, значит, мадам, мы живем в одной комнате и спим в одной постели. Может быть, там-то мы и встречались?
М и с с и с М а р т и н. Как удивительно и какое совпадение! Вполне возможно, мы там и встречались и, возможно, даже вчера ночью. Но я ничего не помню, мсье!

(Эжен Ионеско, из пьесы «Лысая певица»)


В 2002 году наш театр был на гастролях во Франции. В Париже, в перерывах между выступлениями, мы гуляли по городу. Естественно, не обошли вниманием и парижские театры.

Из трех постановок, которые мы смотрели: «Амфитрион» в постановке Анатолия Васильева в «Комедии Франсез», «Чайки» какого-то приглашенного итальянца в бруковском театре «Буф дю нор» и «Лысой певицы» в театре «Юшетт» - нам больше всего понравилась последняя, по пьесе Ионеско. Интерпретация Васильева была откровенно скучна, из «Чайки» запомнились лишь наклонная сцена, покрытая травой, актер игравший Дорна (он в какой-то момент поскользнулся на сцене – и по этому моменту стало ясно: это – хороший актер), да вот, пожалуй, и все.

Истинное удовольствие получил я тогда на «Лысой певице» в маленьком театрике «Юшетт». Идет там она уже много лет, с 1953 года. Интересно, что Сергей Юрский, побывавший на спектакле в 1966 году, описывал его как «мертвый театр». Что ж, времена меняются, в «умерший материал» влилась новая кровь. К сожалению, я не запомнил имен актеров. Но глядя на игру супружескую пару Смитов, чувствовалась «выправка» опытных артистов «старой гвардии» (в Сети нашлась маленькая видео-заметка на французском языке о спектакле – часть актеров из прежней постановки восьмилетней давности, если я правильно запомнил, осталась).

Когда кончился спектакль, мы вышли из зала. А спустя некоторое время мимо нас прошла актриса, игравшая Мэри. Наверное, странно, но почему-то именно этот эпизод такой классической встречи с актером на улице после спектакля вспоминается мне чаще всего, когда мы сами выходим из стен нашего театра после отыгранных спектаклей. Такая возможность посмотреть на самих себя со стороны.

На всякий случай, для тех кто не знает или хочет освежить в памяти текст этой замечательной пьесы – вот он в Сети.

А я, собираясь в Лондон, вдруг очень захотел побывать не в обычном месте паломничества на Бейкер-стрит, в доме, где жил когда-то Шерлок Холмс, то есть служанка Мэри, а на улице, где встретились однажды в одной постели муж и жена – Элизабет и Дональд Мартины.

По пьесе, Мэри разоблачает зрителю двух супругов. Да, у них у обоих есть по хорошенькой дочери с разными глазами, но у ребенка Дональда правый глаз белый, а левый глаз красный, а у ребенка Элизабет левый глаз белый, а правый глаз красный, поэтому они не Дональд и Элизабет, сколько бы они не думали о том, что они Дональд и Элизабет...

Я же совершил свое собственное разоблачение: дело в том, что на улице Бромфильд стоят только трехэтажные дома. И в доме номер девятнадцать по этой улице нет ни пятого этажа, ни восемнадцатой квартиры:



Но зато на этой улице стоят опрятные домики с окнами, в которые стоит заглянуть:

















Другие лондонские окна )

Собака в окне запечатлена в том районе, где некогда находилось здание театра «Юнити», в котором наш старый знакомый гид по английской столице Питер Брук произнес однажды пламенную речь, обличающую капиталистическое общество.

О «пламенных ораторах» и пойдет речь в моем следующем посте.

Продолжение следует.

Все впечатления о поездке
aklyon: (Default)
...и даже не с Олегом Борисовым, а - с Эженом Ионеско

Глава без номера – «Посвящается одному парижскому спектаклю»

М и с т е р М а р т и н. Как это странно, удивительно, непостижимо! Так, значит, мадам, мы живем в одной комнате и спим в одной постели. Может быть, там-то мы и встречались?
М и с с и с М а р т и н. Как удивительно и какое совпадение! Вполне возможно, мы там и встречались и, возможно, даже вчера ночью. Но я ничего не помню, мсье!

(Эжен Ионеско, из пьесы «Лысая певица»)


В 2002 году наш театр был на гастролях во Франции. В Париже, в перерывах между выступлениями, мы гуляли по городу. Естественно, не обошли вниманием и парижские театры.

Из трех постановок, которые мы смотрели: «Амфитрион» в постановке Анатолия Васильева в «Комедии Франсез», «Чайки» какого-то приглашенного итальянца в бруковском театре «Буф дю нор» и «Лысой певицы» в театре «Юшетт» - нам больше всего понравилась последняя, по пьесе Ионеско. Интерпретация Васильева была откровенно скучна, из «Чайки» запомнились лишь наклонная сцена, покрытая травой, актер игравший Дорна (он в какой-то момент поскользнулся на сцене – и по этому моменту стало ясно: это – хороший актер), да вот, пожалуй, и все.

Истинное удовольствие получил я тогда на «Лысой певице» в маленьком театрике «Юшетт». Идет там она уже много лет, с 1953 года. Интересно, что Сергей Юрский, побывавший на спектакле в 1966 году, описывал его как «мертвый театр». Что ж, времена меняются, в «умерший материал» влилась новая кровь. К сожалению, я не запомнил имен актеров. Но глядя на игру супружескую пару Смитов, чувствовалась «выправка» опытных артистов «старой гвардии» (в Сети нашлась маленькая видео-заметка на французском языке о спектакле – часть актеров из прежней постановки восьмилетней давности, если я правильно запомнил, осталась).

Когда кончился спектакль, мы вышли из зала. А спустя некоторое время мимо нас прошла актриса, игравшая Мэри. Наверное, странно, но почему-то именно этот эпизод такой классической встречи с актером на улице после спектакля вспоминается мне чаще всего, когда мы сами выходим из стен нашего театра после отыгранных спектаклей. Такая возможность посмотреть на самих себя со стороны.

На всякий случай, для тех кто не знает или хочет освежить в памяти текст этой замечательной пьесы – вот он в Сети.

А я, собираясь в Лондон, вдруг очень захотел побывать не в обычном месте паломничества на Бейкер-стрит, в доме, где жил когда-то Шерлок Холмс, то есть служанка Мэри, а на улице, где встретились однажды в одной постели муж и жена – Элизабет и Дональд Мартины.

По пьесе, Мэри разоблачает зрителю двух супругов. Да, у них у обоих есть по хорошенькой дочери с разными глазами, но у ребенка Дональда правый глаз белый, а левый глаз красный, а у ребенка Элизабет левый глаз белый, а правый глаз красный, поэтому они не Дональд и Элизабет, сколько бы они не думали о том, что они Дональд и Элизабет...

Я же совершил свое собственное разоблачение: дело в том, что на улице Бромфильд стоят только трехэтажные дома. И в доме номер девятнадцать по этой улице нет ни пятого этажа, ни восемнадцатой квартиры:



Но зато на этой улице стоят опрятные домики с окнами, в которые стоит заглянуть:

















Другие лондонские окна )

Собака в окне запечатлена в том районе, где некогда находилось здание театра «Юнити», в котором наш старый знакомый гид по английской столице Питер Брук произнес однажды пламенную речь, обличающую капиталистическое общество.

О «пламенных ораторах» и пойдет речь в моем следующем посте.

Продолжение следует.

Все впечатления о поездке
aklyon: (Default)
Согласно этой классификации, Кембриджский университет – лучший в мире (согласно вот этой – он оказался на шестом месте, и ученые головы занервничали, но мы будем ориентироваться на первый источник, там хотя бы мы тоже присутствуем, правда, на 109 месте… Во втором опросе нас вообще нет «на карте»).

Английские каменные деревни.
Бутылка собора в окне харчевни.
Коровы, разбредшиеся по полям.
Памятники королям.

(И. Бродский)


Хоть Кембридж, конечно, вряд ли можно причислить к «каменным деревням», свои коровы здесь по полям тоже разбрелись.

Вид на коров и университет:



Другие виды Кембриджа )

В следующем посте мы вернемся в столицу и заглянем в лондонские окна: в частности, посетим одну очень милую английскую улицу, на которой жили очаровательные госпожа и господин Мартин.

Или не жили. Да и надо ли нам вообще знать, кто заинтересован в этой неразберихе?

Продолжение следует.

Все впечатления о поездке
aklyon: (Default)
Согласно этой классификации, Кембриджский университет – лучший в мире (согласно вот этой – он оказался на шестом месте, и ученые головы занервничали, но мы будем ориентироваться на первый источник, там хотя бы мы тоже присутствуем, правда, на 109 месте… Во втором опросе нас вообще нет «на карте»).

Английские каменные деревни.
Бутылка собора в окне харчевни.
Коровы, разбредшиеся по полям.
Памятники королям.

(И. Бродский)


Хоть Кембридж, конечно, вряд ли можно причислить к «каменным деревням», свои коровы здесь по полям тоже разбрелись.

Вид на коров и университет:



Другие виды Кембриджа )

В следующем посте мы вернемся в столицу и заглянем в лондонские окна: в частности, посетим одну очень милую английскую улицу, на которой жили очаровательные госпожа и господин Мартин.

Или не жили. Да и надо ли нам вообще знать, кто заинтересован в этой неразберихе?

Продолжение следует.

Все впечатления о поездке
aklyon: (Default)
…а на этот раз с Олегом Борисовым, чьи дневники представляют собой, на мой взгляд, бесценный – и человеческий, и актерский – материал.

Глава без номера – «Об одном доме, что в конце Грейт Куин-стрит»

Некоторые их постулаты заинтересовали меня. К примеру, такой: каждый из масонов дает клятву хранения тайн своего ремесла. То есть не занимается дешевой популяризацией собственной персоны, не болтает языком. Знания передаются определенными знаками. Как сделана моя роль, поймет профессионал, владеющий знаковой системой в той же мере, что и я. Больше никто. Все, что хочется высказать, должно быть записано на бумаге и храниться под семью печатями. Что-то похожее происходит и со мной — Бог уберег от преподавания и разбазаривания своих маленьких тайн. В редких интервью стараюсь не открываться. Вот и записываю почти что подпольно...

(Олег Борисов, из дневниковых записей, вышедших под названием «Без знаков препинания»)


Погулять по Лондону под руководством Олега Ивановича оказалось и интересно, и поучительно. Во второй день своего пребывания в английской столице, начав свою прогулку с очаровательной [livejournal.com profile] olgina67'ой с веселой людной площади Ковент-Гарден, я потом не раз возвращался на нее один: притягивала меня ее веселость (подобное происходило у меня в этой поездке и с еще одним подобным людным местом: Трафальгарской площадью).



Музыканты играют, клоуны, жонглеры, иллюзионисты развлекают толпу… Начало выступления одного из них мне очень понравилось как идея: рассказывая о себе, он показывал на случайных людей из толпы. И получалось, что вот эта старушка на коляске – это его престарелая мать («Мама, сделайте ручкой», – и старушка послушно махала собравшимся на площади), а вот эта молодая женщина с ребенком – это его бывшая несчастная любовь, с ребенком, увы, не от него, хотя… кто знает? Я отметил этот замечательный импровизационный момент. Увы, когда я следующий раз проходил мимо Ковент-Гардена, на площади был тот же самый клоун, только на этот раз что-то у него не ладилось: он подсаживался к какой-то паре, потом, якобы, пока мужчина этого не заметил, воровал у дамы лифчик – и, естественно, вытаскивал из-за пазухи заранее заготовленный, с ну очень большими «буферами»… выглядело это, прямо скажем, пошловато…

Об одном доме, что в конце Грейт Куин-стрит )

Предлагаю на следующий раз отдохнуть немного от всей этой эзотерики и поехать, например, в Кембридж, на этот раз уже без всяких бруков и борисовых (разве что, приведу одну подходящую цитату из Бродского, посвятив, таким образом, всю эту поездку трем «Б»), а просто погулять по городу.

Продолжение следует.

Все впечатления о поездке
aklyon: (Default)
…а на этот раз с Олегом Борисовым, чьи дневники представляют собой, на мой взгляд, бесценный – и человеческий, и актерский – материал.

Глава без номера – «Об одном доме, что в конце Грейт Куин-стрит»

Некоторые их постулаты заинтересовали меня. К примеру, такой: каждый из масонов дает клятву хранения тайн своего ремесла. То есть не занимается дешевой популяризацией собственной персоны, не болтает языком. Знания передаются определенными знаками. Как сделана моя роль, поймет профессионал, владеющий знаковой системой в той же мере, что и я. Больше никто. Все, что хочется высказать, должно быть записано на бумаге и храниться под семью печатями. Что-то похожее происходит и со мной — Бог уберег от преподавания и разбазаривания своих маленьких тайн. В редких интервью стараюсь не открываться. Вот и записываю почти что подпольно...

(Олег Борисов, из дневниковых записей, вышедших под названием «Без знаков препинания»)


Погулять по Лондону под руководством Олега Ивановича оказалось и интересно, и поучительно. Во второй день своего пребывания в английской столице, начав свою прогулку с очаровательной [livejournal.com profile] olgina67'ой с веселой людной площади Ковент-Гарден, я потом не раз возвращался на нее один: притягивала меня ее веселость (подобное происходило у меня в этой поездке и с еще одним подобным людным местом: Трафальгарской площадью).



Музыканты играют, клоуны, жонглеры, иллюзионисты развлекают толпу… Начало выступления одного из них мне очень понравилось как идея: рассказывая о себе, он показывал на случайных людей из толпы. И получалось, что вот эта старушка на коляске – это его престарелая мать («Мама, сделайте ручкой», – и старушка послушно махала собравшимся на площади), а вот эта молодая женщина с ребенком – это его бывшая несчастная любовь, с ребенком, увы, не от него, хотя… кто знает? Я отметил этот замечательный импровизационный момент. Увы, когда я следующий раз проходил мимо Ковент-Гардена, на площади был тот же самый клоун, только на этот раз что-то у него не ладилось: он подсаживался к какой-то паре, потом, якобы, пока мужчина этого не заметил, воровал у дамы лифчик – и, естественно, вытаскивал из-за пазухи заранее заготовленный, с ну очень большими «буферами»… выглядело это, прямо скажем, пошловато…

Об одном доме, что в конце Грейт Куин-стрит )

Предлагаю на следующий раз отдохнуть немного от всей этой эзотерики и поехать, например, в Кембридж, на этот раз уже без всяких бруков и борисовых (разве что, приведу одну подходящую цитату из Бродского, посвятив, таким образом, всю эту поездку трем «Б»), а просто погулять по городу.

Продолжение следует.

Все впечатления о поездке
aklyon: (Default)
Глава четвертая – «Об одном доме, что на улице Гамильтон-террас»

Эпиграф: Я хотел задать мой вечный вопрос: как реагировать на поступающие сигналы о том, что за пределами нашего повседневного мира существует «еще нечто другое». Итак, собираясь прибегнуть к поэтической образности, я нагнулся к дервишу.
– В моем Доме, – сказал я, пытаясь придать символическое звучание слову, – много комнат, набитых массой ненужных предметов.
Он кивнул головой в знак согласия, и я почувствовал, что он уловил мою метафору.
– Время от времени, – продолжал я, – мне кажется, что я слышу звуки. Я не знаю, откуда они идут и что они означают.
Видимо, он заинтересовался вопросом и перебил меня:
– Какого рода эти звуки? Может быть, они идут из труб? Вы вызывали строителей?

(Питер Брук, из книги «Нити времени»)


Несколько лет назад в Тель-Авивском университете состоялась одна очень интересная лекция. Присутствовавший на сцене оратор рассказывал аудитории о недавно открытых так называемых зеркальных нейронах, включающихся в работу тогда, когда, увидев, как кто-то рядом с нами зевнул, мы автоматически зеваем тоже, или «случайно» принимаем ту же позу, в которой сидит находящийся рядом человек.

Быть может, фантазировал лектор, львиная доля так называемого «театрального сопереживания» напрямую связана с нашей физиологией и основана на работе вот этих вот зеркальных нейронов. Мы видим влюбленного героя, или заносящего кинжал над своим соперником, или терзающегося муками совести, зеркальные нейроны начинают работать, и тогда мы тоже начинаем испытывать чувства любви, ненависти, раскаяния, «сопереживая» актерам на сцене?

Лектора этого звали, как вы, наверное, уже догадались, Питер Брук. А такой его «физиологический» разбор природы чувств одновременно и притягивал, и отталкивал. Притягивал, как всегда притягивает внимательного собеседника «Человек ищущий», задающий вопросы – если я хочу понять природу человеческих чувств, если мне не интересно объяснять их одной метафизикой, где мне искать? Отталкивал, потому что поверял алгеброй гармонию – а это почти как объяснять великое чувство «любовь» с помощью гормональных изменений, происходящих в организме.

С таким двойственным чувством покинул я тогда аудиторию, с таким же чувством читал я и некоторые страницы его книги «Нити времени», где режиссер описывает свое увлечение сначала теорией «Золотого сечения», а потом философией Георгия Ивановича Гурджиева – и все это для того, чтобы впоследствии совершить прорыв в театральном искусстве и отправиться со своими приверженцами по африканским странам изучать базовые основы универсальных человеческих чувств и эмоций. И, конечно же, поставить затем несколько своих знаменитых вещей: «Оргаст», «Беседа птиц», «Махабхарата»…

(Почему же, задам я риторический вопрос, позднего Брука совершенно неинтересно смотреть? Куда же улетучились все эти великие идеи и поиски, заложенные в ранних его произведениях? Посмотрел я тут на досуге его версию «Дон Джованни». Надо, конечно, посвятить этой опере отдельный пост – но сразу скажу: это, увы, обернулось очередным разочарованием).

Одна из моих лондонских прогулок включала визит на улицу Гамильтон-террас, где в доме номер 36 жила когда-то американка Джейн Хип, ученица Гурджиева. Сюда, в этот-то дом и приходил на групповые занятия Питер Брук. Вот этот дом:







Об одном доме, что на улице Гамильтон-террас )

Вот о чем можно узнать, взглянув на один из домов на тихой уютной улице Гамильтон-террас. А на следующей нашей прогулке по Лондону я поведу вас в гораздо менее уютное серое строение, возвышающееся в самом центре английской столицы, на улице Грейт-Куин. На этот дом мы только глазели, в тот - суждено нам будет войти.

Продолжение следует.

Все впечатления о поездке
aklyon: (Default)
Глава четвертая – «Об одном доме, что на улице Гамильтон-террас»

Эпиграф: Я хотел задать мой вечный вопрос: как реагировать на поступающие сигналы о том, что за пределами нашего повседневного мира существует «еще нечто другое». Итак, собираясь прибегнуть к поэтической образности, я нагнулся к дервишу.
– В моем Доме, – сказал я, пытаясь придать символическое звучание слову, – много комнат, набитых массой ненужных предметов.
Он кивнул головой в знак согласия, и я почувствовал, что он уловил мою метафору.
– Время от времени, – продолжал я, – мне кажется, что я слышу звуки. Я не знаю, откуда они идут и что они означают.
Видимо, он заинтересовался вопросом и перебил меня:
– Какого рода эти звуки? Может быть, они идут из труб? Вы вызывали строителей?

(Питер Брук, из книги «Нити времени»)


Несколько лет назад в Тель-Авивском университете состоялась одна очень интересная лекция. Присутствовавший на сцене оратор рассказывал аудитории о недавно открытых так называемых зеркальных нейронах, включающихся в работу тогда, когда, увидев, как кто-то рядом с нами зевнул, мы автоматически зеваем тоже, или «случайно» принимаем ту же позу, в которой сидит находящийся рядом человек.

Быть может, фантазировал лектор, львиная доля так называемого «театрального сопереживания» напрямую связана с нашей физиологией и основана на работе вот этих вот зеркальных нейронов. Мы видим влюбленного героя, или заносящего кинжал над своим соперником, или терзающегося муками совести, зеркальные нейроны начинают работать, и тогда мы тоже начинаем испытывать чувства любви, ненависти, раскаяния, «сопереживая» актерам на сцене?

Лектора этого звали, как вы, наверное, уже догадались, Питер Брук. А такой его «физиологический» разбор природы чувств одновременно и притягивал, и отталкивал. Притягивал, как всегда притягивает внимательного собеседника «Человек ищущий», задающий вопросы – если я хочу понять природу человеческих чувств, если мне не интересно объяснять их одной метафизикой, где мне искать? Отталкивал, потому что поверял алгеброй гармонию – а это почти как объяснять великое чувство «любовь» с помощью гормональных изменений, происходящих в организме.

С таким двойственным чувством покинул я тогда аудиторию, с таким же чувством читал я и некоторые страницы его книги «Нити времени», где режиссер описывает свое увлечение сначала теорией «Золотого сечения», а потом философией Георгия Ивановича Гурджиева – и все это для того, чтобы впоследствии совершить прорыв в театральном искусстве и отправиться со своими приверженцами по африканским странам изучать базовые основы универсальных человеческих чувств и эмоций. И, конечно же, поставить затем несколько своих знаменитых вещей: «Оргаст», «Беседа птиц», «Махабхарата»…

(Почему же, задам я риторический вопрос, позднего Брука совершенно неинтересно смотреть? Куда же улетучились все эти великие идеи и поиски, заложенные в ранних его произведениях? Посмотрел я тут на досуге его версию «Дон Джованни». Надо, конечно, посвятить этой опере отдельный пост – но сразу скажу: это, увы, обернулось очередным разочарованием).

Одна из моих лондонских прогулок включала визит на улицу Гамильтон-террас, где в доме номер 36 жила когда-то американка Джейн Хип, ученица Гурджиева. Сюда, в этот-то дом и приходил на групповые занятия Питер Брук. Вот этот дом:







Об одном доме, что на улице Гамильтон-террас )

Вот о чем можно узнать, взглянув на один из домов на тихой уютной улице Гамильтон-террас. А на следующей нашей прогулке по Лондону я поведу вас в гораздо менее уютное серое строение, возвышающееся в самом центре английской столицы, на улице Грейт-Куин. На этот дом мы только глазели, в тот - суждено нам будет войти.

Продолжение следует.

Все впечатления о поездке
aklyon: (Default)
Глава третья – «Лондон театральный»



Вид на кафе «Риверсайд», в котором сидел как-то Питер Брук и ел бутерброд, как вдруг, откуда ни возьмись…

Часто спрашивают, как формировалась группа [составившая костяк так называемого Международного центра театральных исследований – А.К.]. Даже сегодня я обычно подчеркиваю, что случай – неизбежный фактор в распределении ролей. В тот период я довел этот принцип до крайности, раскрыв сети как можно шире. Брюс Майерс подкатил к кафе «Риверсайд», где я ел бутерброд, слез с мотороллера и, смахивая пыль с кожаной куртки, со шлемом под мышкой, подошел ко мне и сказал, что готов на все, чтобы уйти из этого «проклятого британского театра».

Из какого же театра так стремился уйти этот замечательный актер?

А вот из какого.

В Лондоне я посмотрел два серьезных спектакля и один мюзикл: «Все мои сыновья» в театре «Аполло», «Боевая лошадь» в Национальном театре (в труппе этого театра числится и сам Брюс Майерс. К сожалению, мне не удалось попасть на спектакль с его участием) и мюзикл «Чикаго» в театре «Кембридж».









Наверное, можно сказать, что я «купился» – обе драматические постановки получили высокие оценки критиков (о них можно прочитать, например вот тут, вот тут («Все мои сыновья») и вот тут («Боевая лошадь»)). С другой стороны, за одиннадцать полных дней всего, что происходит в лондонском театре, не охватишь. Я шел на гремящие имена и обласканные критиками вещи. И поплатился.

Лондон театральный )

В следующей части мы поговорим немного о Питере Бруке и эзотерике, чтобы с облегченным сердцем и пустой головой позаглядывать в окна лондонских домов, а затем наткнуться на один мрачный серый дом в самом центре английской столицы, в котором произошла однажды очень познавательная встреча.

Продолжение следует.

Все впечатления о поездке
aklyon: (Default)
Глава третья – «Лондон театральный»



Вид на кафе «Риверсайд», в котором сидел как-то Питер Брук и ел бутерброд, как вдруг, откуда ни возьмись…

Часто спрашивают, как формировалась группа [составившая костяк так называемого Международного центра театральных исследований – А.К.]. Даже сегодня я обычно подчеркиваю, что случай – неизбежный фактор в распределении ролей. В тот период я довел этот принцип до крайности, раскрыв сети как можно шире. Брюс Майерс подкатил к кафе «Риверсайд», где я ел бутерброд, слез с мотороллера и, смахивая пыль с кожаной куртки, со шлемом под мышкой, подошел ко мне и сказал, что готов на все, чтобы уйти из этого «проклятого британского театра».

Из какого же театра так стремился уйти этот замечательный актер?

А вот из какого.

В Лондоне я посмотрел два серьезных спектакля и один мюзикл: «Все мои сыновья» в театре «Аполло», «Боевая лошадь» в Национальном театре (в труппе этого театра числится и сам Брюс Майерс. К сожалению, мне не удалось попасть на спектакль с его участием) и мюзикл «Чикаго» в театре «Кембридж».









Наверное, можно сказать, что я «купился» – обе драматические постановки получили высокие оценки критиков (о них можно прочитать, например вот тут, вот тут («Все мои сыновья») и вот тут («Боевая лошадь»)). С другой стороны, за одиннадцать полных дней всего, что происходит в лондонском театре, не охватишь. Я шел на гремящие имена и обласканные критиками вещи. И поплатился.

Лондон театральный )

В следующей части мы поговорим немного о Питере Бруке и эзотерике, чтобы с облегченным сердцем и пустой головой позаглядывать в окна лондонских домов, а затем наткнуться на один мрачный серый дом в самом центре английской столицы, в котором произошла однажды очень познавательная встреча.

Продолжение следует.

Все впечатления о поездке
aklyon: (Default)
Отражения на улицах Шафтсбери-авеню, Нью-Оксфорд стрит, Лейстер-сквер:










Отражения в районе рынка Камден:








На Чипсайд-стрит:








В районе Челси:








Отражения в домах южного берега Темзы:







В районе амфитеатра «Scoop» )

Продолжение следует.

Все впечатления о поездке
aklyon: (Default)
Отражения на улицах Шафтсбери-авеню, Нью-Оксфорд стрит, Лейстер-сквер:










Отражения в районе рынка Камден:








На Чипсайд-стрит:








В районе Челси:








Отражения в домах южного берега Темзы:







В районе амфитеатра «Scoop» )

Продолжение следует.

Все впечатления о поездке

February 2014

S M T W T F S
      1
2345678
910 1112131415
16171819202122
232425262728 

Syndicate

RSS Atom

Page Summary

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 25th, 2017 10:31 am
Powered by Dreamwidth Studios