aklyon: (scarf)
Когда принимаешь решение поехать навестить родственников в небольшой немецкий городок Саарбрюкен, вдруг сама собой начинает появляться перед глазами неожиданная информация о значимости этого места.

То в виде заметки на французском языке о выставке уличного искусства, проходящей на старом металлургическом заводе «Völklinger Hütte» под Саарбрюкеном.

То в виде рецензии на превосходную запись всех симфоний Брукнера, выполненную оркестром Саарбрюкенского радио под управлением Станислава Скровачевского.

На выставку мы, в результате, так и не попали. Но зато, следуя традиции каждый раз привозить из заграницы себе в подарок какой-нибудь диск с классической музыкой, мы купили диск с 9-й симфонией Антона Брукнера из вышеупомянутого комплекта (желающие, кстати, еще могут скачать его вот здесь).

Традиция покупать в заграничных поездках диски с классической музыкой возникла довольно давно. В идеале это должна быть музыка, каким-то образом связанная с данным местом. Так, из Риги я привез диск изумительной латышской певицы Инессы Галанте, а из Лондона – запись струнной музыки Элгара и Воана-Уильямса (которой, в частности когда-то пели дифирамбы вот здесь).

А вот выбрать в музыкальных магазинах Парижа диск, как-либо связанный с этим городом (или вообще – со всей Францией), оказалось, на удивление, трудной задачей. В результате я воспользовался литературной ассоциацией и купил в магазине на Елисейских Полях вот эту вот запись Марты Аргерих – не так давно, открыв ее биографию, написанную журналистом Оливье Беллами, я понял, что мой начальный уровень французского вполне позволяет мне читать ее и даже получать удовольствие от такого чтения.

Ну и, конечно, сам французский язык по природе своей невероятно музыкален.

В Париже мы провели три дня. Как известно, французы очень вежливы, и невозможно сосчитать – сколько раз за день направо и налево произносишь «Merci, monsieur!», «Merci, madame!»...

Merci, merci… – где я это слышал?

А вот где: Марио Дель Монако поет арию из Отелло «Niun mi tema».

Отзвучал финальный аккорд, и еще до шквала аплодисментов один из потрясенных зрителей восторженно выдохнул: «Merci!».

Наверняка есть записи и получше – и других певцов, и самого Дель Монако.

Но эта запись – особенная. Особенной сделал ее вот этот вот выдох потрясенного слушателя: «Merci!» – как свидетельство необычайной связи между певцом и залом в тот вечер.

Теперь и я произношу по разным поводам «Merci!» с таким же придыханием, и каждый раз мне вспоминается этот редкий момент, запечатленный на пленке.

Вот она, эта запись:



Продолжение следует.
aklyon: (scarf)
На этом сайте закончили выкладывать двенадцать дисков выдающейся пианистки Фелиции Блюменталь, о которой я писал вот здесь.

Заглядываю в записную книжку собственных пожеланий от фонотеки и ставлю галочку напротив долгожданного концерта Аренского, а вот «Концерт в бразильских формах» Хекеля Тавареса, увы, все еще находится в поиске.

Но мечты, как видим, иногда сбываются.

На мой слух, у нее какой-то удивительный звук при безупречной виртуозности.

Убедиться в этом можно, послушав, например, вот эту подборку.

Также захотелось поделиться вторым сокровищем, найденным недавно: это «Пестрые листки» Шумана (здесь их играет Рихтер):



Я много лет искал эту музыку, после того как услышал этот потрясающий траурный марш, начинающийся на 16:23 – и сейчас автоматически прокручиваю до этого места. Хотя, безусловно, и все целиком стоит послушать.

Почему так редко записывают это произведение?

Хотя вот здесь можно послушать еще несколько версий (правда, не все из них полные).

Приятного прослушивания.
aklyon: (scarf)
Как прекрасно, когда все твои представления о любви и совместной жизни, казавшиеся на разных этапах то чересчур романтичными, то слишком сказочными, а то и просто – несбыточными, на деле оказались правдой. Оказывается, можно чувствовать себя счастливым каждый божий день, можно по много раз признаваться в любви – и слова от этого не станут затертыми и не потеряют смысла, оказывается – можно быть таким, какой ты есть на самом деле.

Нужно было только подождать. И – как бы странно это ни звучало – не меняться.

В качестве музыкального материала, предлагаю послушать замечательную передачу Дмитрия Савицкого на радио «Свобода», посвященную песне «My Funny Valentine», из которой я, в частности, узнал о вот этом исполнении (помимо всего прочего, мне еще очень нравятся вот эти вот «пританцовывания» в конце музыкальных фраз – за роялем, если кто не знает, выдающийся музыкант современности Андре Превин):


aklyon: (Default)
Потом друг, давший романы Ренье и умерший год назад, взял меня на полуофициальный просмотр контрабандной и потому черно-белой копии «Смерти в Венеции» Висконти с Дирком Богартом. Увы, фильм оказался не первый сорт, да и от самой новеллы я был не в восторге. И все равно, долгий начальный эпизод с Богартом в пароходном шезлонге заставил меня забыть о мешающих титрах и пожалеть, что у меня нет смертельной болезни; даже сегодня я могу пожалеть об этом.

(И. Бродский, из эссе «Набережная неисцелимых»)

Когда-то Томас Манн написал рассказ «Смерть в Венеции», а Лукино Висконти поставил по нему поэтичный чувственный фильм. Я всегда думал: не могло быть у этого произведения другого финала. Хотя бы еще и потому, что, поместив своих героев в условия такой «запретной любви» (пусть даже, – и хорошо, что так! – без единого прикосновения к друг другу, любви во взгляде...), писатель просто не знал, что с ними делать дальше: вот и наслал на главного героя холеру, убив его.

Одна из тем этого рассказа и фильма: трагедия исчезновения красоты после смерти – мертвый Густав фон Ашенбах не сможет больше увидеть то, на что смотрел во все глаза Густав фон Ашенбах живой: красоту этого мальчика, выраженную через него красоту эроса, самой жизни.


(Мое воспоминание о фильме, вот отсюда. Сейчас вот пересмотрел и понял, что ошибся: одно целомудренное прикосновение в этой истории любви все-таки было.)

Итак, в рамках подготовки к декабрьской поездке в Венецию пересмотрели классику: «Смерть в Венеции» Лукино Висконти.

Великолепный фильм с великолепной музыкой.

С одним, но очень большим «но»: практически все диалоги (львиную долю которых составляют разговоры главного героя со своим другом Альфредом) не всегда понятны, а в некоторых случаях – выглядят даже просто лишними.

Вот и актер Марк Бернс, сыгравший Альфреда, признается, что не понимал смысла текстов, вложенных в его уста режиссером.

А как можно сыграть что-то убедительно, если не понимаешь смысла?

(Любопытно, что сайт www.imdb.com принес и еще одно высказывание на тему убедительности, правда, поданное в виде сплетни: оказывается, после премьеры фильма Том Кортеней (которым я, в свою очередь, так восхищался в фильме «Костюмер») сказал, что лучше бы главную роль сыграл Алек Гиннесс: мол, глядя на Дирка Богарта, нельзя поверить, что речь идет о великом композиторе).

О музыке в фильме: много лет назад я читал в каком-то музыкальном журнале статью, посвященную конкретно этой части 5-ой симфонии Густава Малера. Сейчас попытался поискать ее по ключевым словам, но не нашел. Зато вот вам вместо нее другая хорошая статья музыковеда Юлии Крейниной: «О границах свободы в интерпретации музыкального текста».

К слову: в 1977 году режиссер Илья Авербах снял замечательный фильм «Объяснение в любви» – его полностью можно посмотреть вот здесь. Начните смотреть первые кадры. Не правда ли, знакомая музыка? Выглядит почти как плагиат, хотя я готов допустить, что, возможно, перекличка произошла на подсознательном уровне.

Вот тут можно посмотреть уникальные архивные съемки: прослушивание мальчиков на роль Тадзио, интервью со взрослым Бьорном Андресеном, ну и, конечно же, с самим Дирком Богартом.

Все хочу прокомментировать этот интересный фильм об этом актере, но все никак не доходят руки.
aklyon: (Default)
Когда поздним вечером все работники покидают свои офисы, в здании остается один человек. На голове у него косынка, сам он одет в нелепую спецодежду, в руках у него ведро, тряпки, швабра. Это, как легко догадаться, уборщик.

Некоторое время он занят своим обычным нелегким, неприбыльным делом: протирает пыль со столов и стульев, вытирает ручки дверей, периодически грустно вздыхая или бубня себе что-то под нос. Иногда кажется, будто он прислушивается к чему-то. Может быть, к тому – не остался ли кто-нибудь еще в здании, кроме него самого?

Наконец, звуки шагов последнего работника стихают, здание погружается во мрак. Кроме ночного уборщика во всем строении ни души.

И тогда наш ночной работник преображается. Он включает лампу на столе, снимает свою спецодежду, под которой оказываются вполне нормальные рубашка и брюки, подходит к какому-то прибору, закрытому занавеской, и начинает колдовать над ним. И, о чудо!, через мгновение из этого прибора раздается невероятно красивая музыка, вот эта:



А сам уборщик, возвышаясь над воображаемым оркестром, начинает дирижировать. Еще несколько мгновений – и вот он уже сидит перед воображаемым роялем, который, подчиняясь ему, начинает так красиво и грустно звучать…

Что-то очень ценное, неповторимое, непередаваемое происходит в этот момент в душе у этого маленького человека, который, возможно, и сам-то не очень понимает – кто он в этот момент. Пианист, извлекающий эту божественную мелодию из несуществующего инструмента? Дирижер, которому, пусть даже только в его воображении, подчиняется целый оркестр? А может быть, он – сам Шостакович, сочинивший этот концерт, и огромный полный зал, замерев, слушает сейчас эту музыку, слушает его музыку? А может быть, даже, все эти великие люди вместе?

Как умеют эти руки эти звуки извлекать?

Но вот вдалеке послышались чьи-то шаги. Наверное, кто-нибудь из работников что-то забыл и вынужден был вернуться. В одно мгновение этот воображаемый божественный мир музыки рушится, уборщик выключает диск, включает свет, поспешно надевает на себя свою спецодежду, берет в руку позабытую на время тряпку… Он возвращается в тот реальный мир, где он, увы, – никакой не Клюитанс и не Шостакович, а простой ночной уборщик огромного здания.

А зовут этого уборщика, ну, допустим, Аштрум.

Маленький большой Аштрум )
aklyon: (Default)
Люблю разгадывать музыкальные загадки. Вот тут я описываю поиски финальной музыки из фильма «Покаяние», а вот здесь вспоминаю – откуда взята мелодия из документального фильма «Подстрочник».

Особенно интересно, когда разгадать музыкальную загадку можно лишь по воле случая.

Впервые я услышал эту мелодию в кафе во французком городе Гренобле на гастролях нашего театра в 2002 году.

Но как ее можно было найти? Описать словами этот стиль: женский ангельский голос в сопровождении струнного оркестра? Но сколько существует таких произведений? Напеть какому-нибудь знатоку музыки? Но я сам вряд ли смог бы это сделать.

Короче говоря, оставалось только ждать и надеяться, что когда-нибудь где-нибудь эту мелодию повторят со всеми ее данными.

Финальная музыка из фильма «Покаяние» была разгадана за девятнадцать лет, в случае же с этой мелодией пришлось ждать всего десять.

Сегодня ее передали по радиостанции «Коль ха-музика».

«Концерт для одного голоса» современного французского композитора Сент-Пре, голос принадлежит Даниэль Ликари.



Википедия называет ее одной из самых известных мелодий в мире, существуют десятки ее переложений, так что, возможно, напой бы я кому-нибудь ее раньше, она была бы разгадана за меньший срок. Впрочем, кто знает.

Так что сегодня у меня маленький личный музыкальный праздник. Да и музыка вполне к такому празднику подходит!
aklyon: (Default)
Наверное, при других обстоятельствах я не оценил бы работу эстонского музыканта (судя по клипам в ютьюбе) Рауля Курвица «Собор» – инсталляцию из дерева и стекла, внутри которой на разных уровнях деревянного алтаря горят свечи. Можно зайти внутрь, посидеть и помедитировать.

Эта работа была представлена на иерусалимском «Фестивале света», – самом по себе, увы, довольно убогом мероприятии: тут зажгли такую гибкую штучку и немного подвигались с ней под ритмичную музыку, а там осветили стенку разными переливающимися цветами, а вон там поставили световые скамейки, периодически меняющие свет прямо под тобой. Наверное, нужно было ходить и радоваться торжеству современных технологий, но, по большей части, выглядело все это как этакое развлечение для младенцев, созданное, к сожалению, без особого полета фантазии.

Но войдя в «Собор», я почувствовал, что попал лет так на семнадцать назад в своем личном времени. Ибо внутри этой инсталляции звучала музыка: древний, какой-то вневременной стук в барабан, переходящий в людское двухголосие.

Это звучало «Саре было девяносто лет» моего любимого Арво Пярта.

В посте, посвященному этому композитору, я уже описывал этот эффект так:

Я часами ходил по ночному Старому городу под звуки играющей в плеере пяртовской «Miserere»: визуальный ряд тысячелетних стен поразительно гармонировал с современной классической музыкой, написанной этим эстонским композитором...

А теперь земляк Арво Пярта Рауль Курвиц каким-то непостижимым образом залез ко мне в душу (или в голову), вернул меня на семнадцать лет назад и еще раз позволил мне убедиться и в правильности выбора музыки, и в гармоничности сочетания древнего иерусалимского камня и современного музыкального минимализма.

И я также, в очередной раз, убедился и в том, что порой в восприятии искусства могут сработать какие-то неожиданные ассоциации, и только они и делают эстетическое переживание существенным и наполняют его особым смыслом.

И я не пожалел, что оказался на «Фестивале света».

Под катом – «Саре было девяносто лет» в двух частях: фрагмент из балета Матса Эка «Smoke» и запись с того самого диска «Miserere», звучавшего у меня в плеере много лет назад.

Арво Пярт: «Саре было девяносто лет» )
aklyon: (Default)
Посмотрел очень интересный фильм о гении, жившем полной, насыщенной, интенсивной жизнью – о Мстиславе Ростроповиче. Фильм называется «Rostropovich: The Genius of The Cello». В фильме много замечательных моментов. В частности, где-то на 41-ой минуте дочка Ростроповича и сам Мстислав Леопольдович рассказывают о том, как однажды Ростропович пришел в гости к Дмитрию Шостаковичу, и как композитор и виолончелист часа полтора плодотворно молчали. Затем показывают интервью с Шостаковичем, в котором тот говорит: «Для меня творческое общение с Мстиславом Ростроповичем было всегда огромной радостью».

Вслед за этим показывают фрагменты записи второго виолончельного концерта Шостаковича.

Посмотрев их, я понял, что хочу иметь его в своей фонотеке, причем именно в исполнении Ростроповича. Совершенно случайно, судьба приподнесла мне два исполнения этого произведения: Ростропович играет этот концерт с японским дирижером Сэйдзи Озавой и с Евгением Светлановым. Такая быстрота исполнения моего музыкального желания, действительно, случается довольно редко.

Оформляя очередные два диска в своей фонотеке, я задумался вот над чем. Вроде бы, современные технологии давно уже позволяют хранить и организовывать огромные количества информации на компактных пространствах. Существует такая вещь как внешний жесткий диск, на, скажем, несколько террабайтов (кажется, уже выпускают диски объемами больше, чем один террабайт).

И тут я четко представил себе, как могла бы выглядеть моя фонотека будущего. Для нее понадобился бы подобный жесткий диск, колонки, клавиатура и маленький экран. И все. Я, наверное, готов был бы потратить несколько лет для того, чтобы переписать все мои диски на один внешний диск. На экране мне нужна была бы всего лишь одна строка поисковика.

Присоединив клавиатуру с экраном к жесткому диску, а диск – к колонкам, получаем портативный проигрыватель для домашней фонотеки. И как в том же поисковике Гугла, скажем, набирая имя композитора, я получаю все возможности для выбора определенного произведения в определенном исполнении. Казалось бы, чего проще?

Ах, если бы можно было бы такие вещи мастерить по заказу! Мне кажется, я даже когда-то умел писать программу на языке Visual Basic, которая работала с базой данных и могла бы найти соответствующую строку с музыкальным файлом. Вот только соединить нахождение строки с проигрыванием этого конкретного файла я не умею.

Ну, а поскольку я до сих пор нигде не видел подобного проигрывателя домашней фонотеки (хотя все технологии, повторяю, давно существуют в наличии), то остается записывать музыку и каталогизировать ее «по-старинке»: на дисках, с бумажными вкладышами со всей возможной информацией о произведении и исполнителях.

Пользуясь случаем, повторяю свое желание отдать огромное количество кассет с джазовой и классической музыкой: рука все еще не поднимается выбросить этот «антиквариат».

Или все-таки большое количество музыкальных дисков – это пока еще не называется «по-старинке», это – реальность? Вот интересно: лет через тридцать-сорок – появится ли в продаже мой воображаемый портативный проигрыватель, после чего мне понадобится так же выбрасывать все мои многочисленные диски, или нет? В любом случае, что называется, «дарю идею».
aklyon: (Default)
Te decet hymnus Deus, in Sion,
et tibi reddetur votum in Ierusalem.


Впервые я встретился с этой музыкой в детстве, когда слушал «зарубежные новости». Словосочетание «восточный Иерусалим» (или просто одно название этого волшебного города) звучало в сводках новостей достаточно часто. Так, уже довольно рано, я привык к красоте этих звуков: И-Е-Р-У-С-А-Л-И-М.

Конечно, я тогда еще не мог знать, что свяжу свою жизнь с этим городом с таким музыкальным названием.

И что так полюблю его.

И он станет мне любимым домом, и я пойму, что ни в каком другом городе я бы не смог бы жить, и не захотел бы жить. Самый прекрасный город на Земле – Венеция, самый противоречивый – Рига, самый непонятый мною – нынешняя Москва, но самый родной – всегда будет Иерусалим.

Поэтому так тянет защищать его перед теми, кто утверждает, что жить в израильской столице (стало) невозможно, что город уступает под натиском враждебных и чужих нам категорий населения, что – найти работу, растить детей, связывать жизнь с этим городом у них нет никакого желания…

Хотя знаю, что Иерусалим не нуждается в моей защите. И знаю, что повлиять на прагматичные решения других людей я не в силах. И как же все-таки странно, наверное, раз за разом открывать, что, возможно, в основе моих чувств к этому городу лежит что-то совсем анти-рациональное, анти-прагматичное: я просто слышу музыку этого города. В его названии, на его улицах, в его домах.

Давным-давно, в студенческие годы, я брал плеер с кассетой (!) Арво Пярта и отправлялся бродить по улицам Старого города: минимализм моего любимого эстонского композитора прекрасно сочетался с видом древних камней и той атмосферой, в которую они меня погружали.

А четыре года назад великий испанский музыкант Жорди Саваль осуществил запись проекта под названием: «Иерусалим – город двух миров».

О существовании этого проекта я узнал отсюда и с тех пор мечтал приобрести хотя бы его аудио-версию.

И, наконец, сегодня, в музыкальном сообществе intoclassics.net поместили ссылки на видео и аудио версии этого выдающегося события.

Many attempts have been made to dissolve the barriers between different cultures and faiths using music, but «Jerusalem» is one of the very few that actually succeeeds (сказано вот здесь).

И это, на мой взгляд, совершенно закономерно.

Мне посчастливилось слышать этого великолепного музыканта на концерте в Иерусалиме, когда еще была жива его жена, певица Монтсератт Фигерас.

За каждым концертом его ансамбля «Hespèrion XXI» стоит скрупулезное исследование древних музыкальных источников и культуры тех мест, в которых когда-то звучала эта музыка. И поэтому каждый подобный проект становится поистине духовным событием.

А какому еще городу на Земле можно посвятить такое музыкальное издание, в которое вложена и научная мысль, и сила духа одаренного музыканта?

Только Иерусалиму.
aklyon: (mehaber)
С удовольствием прочитал книгу воспоминаний о Бродском Рады Аллой – «Веселый спутник». Аллой с самого начала взяла какой-то правильный тон повествования, читать было очень приятно. В Сети воспоминания лежат вот тут, мне же они попались на глаза в виде книжки в квартире моих реховотских родственников.

Я эту книжку проглотил за два дня. Издана она неплохо, но я пожалел вот о чем: несмотря на несколько редких фотографий (к сожалению – снимки среднего качества, но есть очень интересные, например, – Бродский в костюме индейца – никогда раньше не видел), в книге явно не хватает иллюстраций и комментариев.

А ведь это одна из тех книжек, читая которые, настолько обогащаешься новым материалом, что хочется начать свое собственное исследование, по бесконечной цепочке продолжить изучение предложенного материала. По бесконечной – потому что одна находка непременно рождает другую, и углубляться в подобное исследование можно до бесконечности.

В данном случае формат этого блога предусматривает краткость, поэтому я решил пойти лишь «по верхам» и предложить несколько иллюстраций к тексту Рады Аллой – это будут фото-иллюстрации, текстовые иллюстрации, а в одном месте – даже музыкальный фрагмент. Кому интересно – тот может заглянуть под кат.

О фотографиях МБ, о монахе, выглядявающем за мироздание и еще кое о чем  )
aklyon: (Clown)
Подумалось, что гениальное «сНежное шоу» Вячеслава Полунина может служить прекрасной метафорой как и для прожитого мной года, так и для наступающего года тоже.

Вот полная версия этого представления.



Вопрос: очень нужно знать - как называется музыкальная композиция, начинающаяся с восемнадцатой минуты ролика?

Спасибо заранее.
upd: Это, оказывается, S. Grappelli & L. Subramaniam - "Illusion" с альбома "Conversations", спасибо [livejournal.com profile] nurshan и [livejournal.com profile] fred_adra!
aklyon: (Default)
Давно здесь музыки не было.

К этому танго, подумалось, может подойти чеховское: «Люди обедают, только обедают, а в это время слагается их счастье и разбиваются их жизни». Только перефразировать – люди танцуют,.. «а в это время слагается их счастье и разбиваются их жизни»...
aklyon: (Default)
Давно здесь музыки не было.

К этому танго, подумалось, может подойти чеховское: «Люди обедают, только обедают, а в это время слагается их счастье и разбиваются их жизни». Только перефразировать – люди танцуют,.. «а в это время слагается их счастье и разбиваются их жизни»...
aklyon: (Default)
Глава четвертая – «Об одном доме, что на улице Гамильтон-террас»

Эпиграф: Я хотел задать мой вечный вопрос: как реагировать на поступающие сигналы о том, что за пределами нашего повседневного мира существует «еще нечто другое». Итак, собираясь прибегнуть к поэтической образности, я нагнулся к дервишу.
– В моем Доме, – сказал я, пытаясь придать символическое звучание слову, – много комнат, набитых массой ненужных предметов.
Он кивнул головой в знак согласия, и я почувствовал, что он уловил мою метафору.
– Время от времени, – продолжал я, – мне кажется, что я слышу звуки. Я не знаю, откуда они идут и что они означают.
Видимо, он заинтересовался вопросом и перебил меня:
– Какого рода эти звуки? Может быть, они идут из труб? Вы вызывали строителей?

(Питер Брук, из книги «Нити времени»)


Несколько лет назад в Тель-Авивском университете состоялась одна очень интересная лекция. Присутствовавший на сцене оратор рассказывал аудитории о недавно открытых так называемых зеркальных нейронах, включающихся в работу тогда, когда, увидев, как кто-то рядом с нами зевнул, мы автоматически зеваем тоже, или «случайно» принимаем ту же позу, в которой сидит находящийся рядом человек.

Быть может, фантазировал лектор, львиная доля так называемого «театрального сопереживания» напрямую связана с нашей физиологией и основана на работе вот этих вот зеркальных нейронов. Мы видим влюбленного героя, или заносящего кинжал над своим соперником, или терзающегося муками совести, зеркальные нейроны начинают работать, и тогда мы тоже начинаем испытывать чувства любви, ненависти, раскаяния, «сопереживая» актерам на сцене?

Лектора этого звали, как вы, наверное, уже догадались, Питер Брук. А такой его «физиологический» разбор природы чувств одновременно и притягивал, и отталкивал. Притягивал, как всегда притягивает внимательного собеседника «Человек ищущий», задающий вопросы – если я хочу понять природу человеческих чувств, если мне не интересно объяснять их одной метафизикой, где мне искать? Отталкивал, потому что поверял алгеброй гармонию – а это почти как объяснять великое чувство «любовь» с помощью гормональных изменений, происходящих в организме.

С таким двойственным чувством покинул я тогда аудиторию, с таким же чувством читал я и некоторые страницы его книги «Нити времени», где режиссер описывает свое увлечение сначала теорией «Золотого сечения», а потом философией Георгия Ивановича Гурджиева – и все это для того, чтобы впоследствии совершить прорыв в театральном искусстве и отправиться со своими приверженцами по африканским странам изучать базовые основы универсальных человеческих чувств и эмоций. И, конечно же, поставить затем несколько своих знаменитых вещей: «Оргаст», «Беседа птиц», «Махабхарата»…

(Почему же, задам я риторический вопрос, позднего Брука совершенно неинтересно смотреть? Куда же улетучились все эти великие идеи и поиски, заложенные в ранних его произведениях? Посмотрел я тут на досуге его версию «Дон Джованни». Надо, конечно, посвятить этой опере отдельный пост – но сразу скажу: это, увы, обернулось очередным разочарованием).

Одна из моих лондонских прогулок включала визит на улицу Гамильтон-террас, где в доме номер 36 жила когда-то американка Джейн Хип, ученица Гурджиева. Сюда, в этот-то дом и приходил на групповые занятия Питер Брук. Вот этот дом:







Об одном доме, что на улице Гамильтон-террас )

Вот о чем можно узнать, взглянув на один из домов на тихой уютной улице Гамильтон-террас. А на следующей нашей прогулке по Лондону я поведу вас в гораздо менее уютное серое строение, возвышающееся в самом центре английской столицы, на улице Грейт-Куин. На этот дом мы только глазели, в тот - суждено нам будет войти.

Продолжение следует.

Все впечатления о поездке
aklyon: (Default)
Глава четвертая – «Об одном доме, что на улице Гамильтон-террас»

Эпиграф: Я хотел задать мой вечный вопрос: как реагировать на поступающие сигналы о том, что за пределами нашего повседневного мира существует «еще нечто другое». Итак, собираясь прибегнуть к поэтической образности, я нагнулся к дервишу.
– В моем Доме, – сказал я, пытаясь придать символическое звучание слову, – много комнат, набитых массой ненужных предметов.
Он кивнул головой в знак согласия, и я почувствовал, что он уловил мою метафору.
– Время от времени, – продолжал я, – мне кажется, что я слышу звуки. Я не знаю, откуда они идут и что они означают.
Видимо, он заинтересовался вопросом и перебил меня:
– Какого рода эти звуки? Может быть, они идут из труб? Вы вызывали строителей?

(Питер Брук, из книги «Нити времени»)


Несколько лет назад в Тель-Авивском университете состоялась одна очень интересная лекция. Присутствовавший на сцене оратор рассказывал аудитории о недавно открытых так называемых зеркальных нейронах, включающихся в работу тогда, когда, увидев, как кто-то рядом с нами зевнул, мы автоматически зеваем тоже, или «случайно» принимаем ту же позу, в которой сидит находящийся рядом человек.

Быть может, фантазировал лектор, львиная доля так называемого «театрального сопереживания» напрямую связана с нашей физиологией и основана на работе вот этих вот зеркальных нейронов. Мы видим влюбленного героя, или заносящего кинжал над своим соперником, или терзающегося муками совести, зеркальные нейроны начинают работать, и тогда мы тоже начинаем испытывать чувства любви, ненависти, раскаяния, «сопереживая» актерам на сцене?

Лектора этого звали, как вы, наверное, уже догадались, Питер Брук. А такой его «физиологический» разбор природы чувств одновременно и притягивал, и отталкивал. Притягивал, как всегда притягивает внимательного собеседника «Человек ищущий», задающий вопросы – если я хочу понять природу человеческих чувств, если мне не интересно объяснять их одной метафизикой, где мне искать? Отталкивал, потому что поверял алгеброй гармонию – а это почти как объяснять великое чувство «любовь» с помощью гормональных изменений, происходящих в организме.

С таким двойственным чувством покинул я тогда аудиторию, с таким же чувством читал я и некоторые страницы его книги «Нити времени», где режиссер описывает свое увлечение сначала теорией «Золотого сечения», а потом философией Георгия Ивановича Гурджиева – и все это для того, чтобы впоследствии совершить прорыв в театральном искусстве и отправиться со своими приверженцами по африканским странам изучать базовые основы универсальных человеческих чувств и эмоций. И, конечно же, поставить затем несколько своих знаменитых вещей: «Оргаст», «Беседа птиц», «Махабхарата»…

(Почему же, задам я риторический вопрос, позднего Брука совершенно неинтересно смотреть? Куда же улетучились все эти великие идеи и поиски, заложенные в ранних его произведениях? Посмотрел я тут на досуге его версию «Дон Джованни». Надо, конечно, посвятить этой опере отдельный пост – но сразу скажу: это, увы, обернулось очередным разочарованием).

Одна из моих лондонских прогулок включала визит на улицу Гамильтон-террас, где в доме номер 36 жила когда-то американка Джейн Хип, ученица Гурджиева. Сюда, в этот-то дом и приходил на групповые занятия Питер Брук. Вот этот дом:







Об одном доме, что на улице Гамильтон-террас )

Вот о чем можно узнать, взглянув на один из домов на тихой уютной улице Гамильтон-террас. А на следующей нашей прогулке по Лондону я поведу вас в гораздо менее уютное серое строение, возвышающееся в самом центре английской столицы, на улице Грейт-Куин. На этот дом мы только глазели, в тот - суждено нам будет войти.

Продолжение следует.

Все впечатления о поездке
aklyon: (Default)
Глава вторая – «Лондон музыкальный»



Здание концертного зала Уигмор-холл, в котором ученики миссис Биек давали концерты.


Описывая своих учителей музыки, Питер Брук отдельно упоминает миссис Биек, чьи уроки запомнились ему на всю жизнь.

Ее требования были просты: она хотела, чтобы я с первого же урока вел себя так, словно это тщательно подготовленное концертное выступление. Не допуская никакой снисходительности, она отмела всякую мысль о том, будто успех приходит постепенно, шаг за шагом, – он или сейчас, или никогда. Все, что казалось само собой разумеющимся, моментально было поставлено под сомнение: как сидеть, как держать корпус, какую мышцу напрячь перед тем, как взять первую ноту, как представить себе звук и мысленно услышать его, как слушать и как расслабиться в момент, когда нота прозвучала, – чтобы было слышно, как она продолжает петь…

Исполнитель должен сидеть прямо, быть сосредоточенным, сдержанным, а главное – расслабленным, чтобы энергия могла стекать через руки к пальцам. Силу надо приберегать для тех моментов, когда мощные аккорды потребуют напряжения плечевых мышц, поддержанного весом туловища, а затем снова наступит момент расслабления, при котором мысль, обращенная в слух, легко и свободно следит за развитием мелодического рисунка.

Теперь я точно знаю, что только эти уроки и составили мое театральное образование, ибо, хотя и не стал музыкантом, вся моя работа – это попытка реализовать то, что я узнал во время необыкновенных занятий с миссис Биек.


Меня, как я когда-то уже признавался, чрезвычайно волнует стык этих двух искусств – музыки и театра. Поэтому и читать режиссерские воспоминания об этих уроках музыки мне тоже было интересно.

К сожалению, в моей собственной жизни не было таких запоминающихся учительниц музыки. Скорее уж, сами великие исполнители, их записи, литература о них, учили меня слышать музыку театральной речи, изучать скрытые ритмы, заложенные в монологах и пьесах.

Именно поэтому значительная часть моей поездки была посвящена им – исполнителям. Как живым, так и уже ушедшим, как их записям, так и воспоминаниям о них.

С чем-то в этом путешествии мне везло, а с чем-то нет:

Лондон музыкальный )

Продолжение следует.

Все впечатления о поездке
aklyon: (Default)
Глава вторая – «Лондон музыкальный»



Здание концертного зала Уигмор-холл, в котором ученики миссис Биек давали концерты.


Описывая своих учителей музыки, Питер Брук отдельно упоминает миссис Биек, чьи уроки запомнились ему на всю жизнь.

Ее требования были просты: она хотела, чтобы я с первого же урока вел себя так, словно это тщательно подготовленное концертное выступление. Не допуская никакой снисходительности, она отмела всякую мысль о том, будто успех приходит постепенно, шаг за шагом, – он или сейчас, или никогда. Все, что казалось само собой разумеющимся, моментально было поставлено под сомнение: как сидеть, как держать корпус, какую мышцу напрячь перед тем, как взять первую ноту, как представить себе звук и мысленно услышать его, как слушать и как расслабиться в момент, когда нота прозвучала, – чтобы было слышно, как она продолжает петь…

Исполнитель должен сидеть прямо, быть сосредоточенным, сдержанным, а главное – расслабленным, чтобы энергия могла стекать через руки к пальцам. Силу надо приберегать для тех моментов, когда мощные аккорды потребуют напряжения плечевых мышц, поддержанного весом туловища, а затем снова наступит момент расслабления, при котором мысль, обращенная в слух, легко и свободно следит за развитием мелодического рисунка.

Теперь я точно знаю, что только эти уроки и составили мое театральное образование, ибо, хотя и не стал музыкантом, вся моя работа – это попытка реализовать то, что я узнал во время необыкновенных занятий с миссис Биек.


Меня, как я когда-то уже признавался, чрезвычайно волнует стык этих двух искусств – музыки и театра. Поэтому и читать режиссерские воспоминания об этих уроках музыки мне тоже было интересно.

К сожалению, в моей собственной жизни не было таких запоминающихся учительниц музыки. Скорее уж, сами великие исполнители, их записи, литература о них, учили меня слышать музыку театральной речи, изучать скрытые ритмы, заложенные в монологах и пьесах.

Именно поэтому значительная часть моей поездки была посвящена им – исполнителям. Как живым, так и уже ушедшим, как их записям, так и воспоминаниям о них.

С чем-то в этом путешествии мне везло, а с чем-то нет:

Лондон музыкальный )

Продолжение следует.

Все впечатления о поездке
aklyon: (Default)
В продолжение вот этого поста и особенно вот этого поста.

Мой френд [livejournal.com profile] egeria попросила новых музыкальных впечатлений (кстати, можете советовать).

Первое, что мне пришло в голову – это вот эти четыре музыкальных хита.

Вольно определив границы классической музыки от Баха до Арво Пярта, я естественным образом вспомнил и об этой фантастической вещи.

Радует, что когда-то уважаемая публика могла только читать мои восторженные отзывы о ней, а вот теперь она может послушать это произведение:



А под катом приведено другое исполнение (обратите внимание – это камерный оркестрик, состоящий только... из виолончелей) и представлен графический анализ, который я тоже пытался передать словами (сюда же: недавно я наткнулся на вот этот словесный разбор,сделанный профессиональным музыкантом):

«Fratres» - graphic analysis )

Вспомнил, как на какое-то время вся остальная музыка вдруг стала мне не нужна: скользя равнодушным взглядом по кассетам (тогда еще) с многочисленными записями Баха, Моцарта и Бетховена, я неизменно тянулся к этой вещи. Музыка этого эстонца неожиданно попала в какую-ту болевую точку.

Потом такое увлечение взахлеб прошло, но след в душе остался.

В качестве бонуса - вот другая потрясающая вещь этого композитора: «Кантус памяти Бенджамина Бриттена».
aklyon: (Default)
В продолжение вот этого поста и особенно вот этого поста.

Мой френд [livejournal.com profile] egeria попросила новых музыкальных впечатлений (кстати, можете советовать).

Первое, что мне пришло в голову – это вот эти четыре музыкальных хита.

Вольно определив границы классической музыки от Баха до Арво Пярта, я естественным образом вспомнил и об этой фантастической вещи.

Радует, что когда-то уважаемая публика могла только читать мои восторженные отзывы о ней, а вот теперь она может послушать это произведение:



А под катом приведено другое исполнение (обратите внимание – это камерный оркестрик, состоящий только... из виолончелей) и представлен графический анализ, который я тоже пытался передать словами (сюда же: недавно я наткнулся на вот этот словесный разбор,сделанный профессиональным музыкантом):

«Fratres» - graphic analysis )

Вспомнил, как на какое-то время вся остальная музыка вдруг стала мне не нужна: скользя равнодушным взглядом по кассетам (тогда еще) с многочисленными записями Баха, Моцарта и Бетховена, я неизменно тянулся к этой вещи. Музыка этого эстонца неожиданно попала в какую-ту болевую точку.

Потом такое увлечение взахлеб прошло, но след в душе остался.

В качестве бонуса - вот другая потрясающая вещь этого композитора: «Кантус памяти Бенджамина Бриттена».
aklyon: (Default)
Возможно ли применить тот музыкальный багаж, который я нажил за все восемнадцать лет собирания моей фонотеки, в моей театральной деятельности? Может ли помочь серьезное изучение музыкального исполнительского искусства в другом, хотя и смежном, искусстве?

Наверное, впервые я задумался над этими вопросами после того, как несколько лет назад прочитал замечательные дневники Олега Борисова: отрывок из них я приведу в конце.

С тех пор меня чрезвычайно интересуют возможности соединения театра и музыки на разных уровнях. Понятно, что любая музыка, так или иначе, – это распространение определенных звуков в пространстве: человеческий голос – это уже музыка. В этом смысле, среди театральных жанров музыка будет отсутствовать только в пантомиме, любое другое театральное представление обязательно будет строиться на союзе визуальных средств (смен освещения, мизансцен) и музыкальных (голосов актеров, живых инструментов, фонограммы).

Далее, профессиональный глоссарий обоих искусств часто включает в себя одни и те же понятия: «темп», «ритм», «диапазон», «партитура роли». У Борисова можно прочесть о «клавиатуре роли». И так далее.

Конечно, в театральном искусстве первичен «визуальный ряд», а в музыкальных исполнениях он, как правило, совершенно определенного рода и поэтому отходит на второй план: сколько угодно можно смотреть на руки музыканта, и так и не найти ответа на вопрос «как умеют эти руки эти звуки извлекать?». А иногда лучше, чтобы в определенных случаях визуальный ряд вообще бы отсутствовал. Рихтер говорил: не люблю смотреть на лицо музыканта во время исполнения, на нем можно прочитать только невероятные усилия, труд, работу…

Поэтому пока все мои размышления крутятся вокруг внутренней схожести эти двух искусств и попыток понять – что же может дать мне постоянное пополнение музыкального багажа в тот самый момент, когда я выхожу на сцену.

В рамках такого своего профессионального поиска я впервые в жизни побывал на мастер-классе. Спасибо замечательной Розе Гликсман: это она сообщила мне, что в Тель-Авивской академии дает мастер-класс пианист Эмануэль Акс.

На мастер-классе Эмануэля Акса )

Что ж, еще один шаг в деле постижения союза театрального и музыкального искусства. Я подумал, что в работе над любым монологом очень важно присутствие такого «внутреннего» обаятельного Эмануэля Акса, который напомнит тебе о том, что не нужно давить звуком на зрителя, что нужно постоянно слушать и слышать самого себя и о том, что при всей важности звучания первой ноты, задающей и посыл и направление всему монологу, «то, что будет в музыке дальше» тоже невероятно важно. И еще о многих других вещах.

Напоследок, обещанная цитата из дневников Олега Борисова:

Впервые выражение «клавиатура роли» я услышал от К.П. Хохлова: «Определи для себя тональность: чего больше – фа-диезиков, ре-бемольчиков или все по белым…». Вся «музыкальная начинка» идет от Станиславского. Еще в 1910 году «встречается с Вандой Ландовской, которая рассказывает К.С., как она работает над музыкальным произведением. Он находит в ее рассказе совпадения со своими мыслями о творческом процессе» (Записная книжка К.С.). Тут же вспоминаю соседа по правую руку на концерте М.В. Юдиной, который все время брюзжал: «Как играет!.. Шизофрения пальцев! Ее бы надо в Палату №6 для дамского пола. Посмотрите что за вариация: тараканы выбежали из рукава…». Я ничего не ответил, потому что меня захватила «мужская» манера Юдиной, без «сквозного действия» (как бы против логики, против ожидаемого), но с железной «сквозной идеей», которая все и объединяла.

February 2014

S M T W T F S
      1
2345678
910 1112131415
16171819202122
232425262728 

Syndicate

RSS Atom

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 25th, 2017 10:31 am
Powered by Dreamwidth Studios