aklyon: (Clown)
Мои немногочисленные собутыльники по хорошим израильским винам знают, как часто это имя слетало с моих губ. Рогов дал этому вину столько-то... Интересно, во сколько оценил Рогов это вино?... Странно, а про это вино Рогов ничего не написал, значит, покупать его не будем...

Рогов, Рогов, Рогов... «Хотите, посмотрите, конечно, сколько баллов присудил Рогов этому вину [взятому мной «вслепую» – A.K.], только я бы не сильно полагался на заключения этого господина, что он там может продегустировать в перерывах между затяжками своей сигарой?», – сказал мне однажды хозяин винного магазинчика «Шахар», а я подумал: а этот господин умеет жить!

Да, умел жить этот господин. И меня кое-чему научил за все эти, ну, года три так, с тех пор, как я начал всерьез интересоваться хорошими израильскими винами.

Пойду, выпью в его память бокал Шираза «Реканати», оцененного им в 91 балл... А на эти выходные нас ждет изумительное и недорогое «Sauvignon Blanc» от винодельни «Galil Mountains», прошлогоднего года розлива, и когда сам Даниэль Рогов дает... давал этому белому вину 90 баллов, это, господа, значило, значит много!

«Haaretz food and wine critic Daniel Rogov passes away»
aklyon: (German)
Много лет назад я стоял под дверью литературного кабинета 67-ой школы и прислушивался к проходившему там уроку. Урок этот был у старшего класса, вел его Натан Яковлевич Эйдельман, а я ждал окончания его лекции, чтобы убрать кабинет – я был тогда дежурным.

Его лекция закончилась, я вошел в кабинет, мельком встретился с ним взглядом, дождался, пока все выйдут из класса, и принялся за уборку.

У нас в доме была пара его книг, да и переписку Эйдельмана с Астафьевым я тоже читал, поэтому я догадывался о его величине – из книг, из позиции, занятой им и подробно аргументированной в переписке. Вот только живьем я его никогда не видел, кроме того момента.

А через несколько месяцев его лекция должна была состояться и в нашем классе. Но не судьба. Великий историк Натан Эйдельман скоропостижно скончался за несколько дней до нее.

Помню, как меня, четырнадцатилетнего, поразил тот факт, что мир продолжал вращаться в этот день, продолжал заниматься своими делами, хотя и прощание с телом было (я впервые в жизни упал в обморок от наплыва людей и духоты), и радио «Свобода» посвятило ему отдельную передачу, и все же… Помню, как я почти кричал на маму, собиравшуюся идти к подруге (веселиться?): «Да как ты можешь?».

Лекции профессора Давида Банкира мне тоже не довелось услышать. Но с его способом мышления, с его взглядом на вещи, с его манерой ведения исторических диспутов мне познакомиться все-таки удалось: это вышло благодаря четверговым лекциям в «Яд ва-шеме», на которых профессор Банкир присутствовал в качестве слушателя, оппонента, внимательного, язвительного, неожиданного. Он, как правило, подытоживал серию вопросов и реакций на доклады приглашенных лекторов своим замечанием или вопросом и делал это так, что теперь часто приходится слышать следующее: «…и мне очень жаль, что профессор Банкир уже не сможет ничего сказать в заключение этого интересного разговора». «Я часто думаю – что бы он сказал мне в ответ», «Я продолжаю, проходя по коридору, оглядываться по сторонам, искать его взглядом», «Дверь его кабинета всегда была открыта, и мы частенько обсуждали не только научный материал, но и последний футбольный матч, но и жизнь вообще» – это общее настроение, охватившее в эти дни его коллег, его подчиненных, его учеников.

Когда я пришел в «Яд ва-шем» полтора года назад, он уже был болен и отменял лекции, дополнительную нагрузку в университете, мы сдавали кровь на анализ… Это не помогло.

Я, не являясь его учеником, все же присутствовал на этих четверговых лекциях, и поэтому он мог выделить меня взглядом. Однажды, дело было в среду, мы шли навстречу друг другу, я поздоровался, и он кивнул мне. А в пятницу его не стало, спешные похороны в субботу проходили под проливным дождем.

«Уход Банкира оставил черное, ничем не заполняемое, пространство в деле исследования Холокоста», говорит один из участников дня памяти в «Яд ва-шеме», происходившего на прошлой неделе, а я вспоминаю:

Люди редких профессий редко, но умирают,
уравнивая свой труд с прочими. Землю роют
люди прочих профессий, и родственники назавтра
выглядят, как природа, лишившаяся ихтиозавра.


(Иосиф Бродский, «Памяти профессора Браудо»)

Гугль предлагает сменить его имя на Дэвид и далее выдает списки различных банкиров. На английском языке положение получше, но тоже… Вот небольшой список его книг на «Амазоне». Вот некролог в «New York Times».

А все потому, что Давид Банкир избегал всевозможных церемоний и пиар-компаний. Вот и остался он известным лишь «локально». Не уверен даже, что его имя скажет что-нибудь человеку, далекому от изучения Холокоста – каким-то особым выдающимся общественным деятелем профессор Банкир тоже не был.

Однако мне посчастливилось его знать. «По касательной», на весьма короткий срок. Но на дне памяти я слышал много добрых слов, сказанных в его адрес, и знал: это не просто слова и не просто демонстрация необходимой в таких случаях позиции, мол «ах, какого человека мы потеряли, безвременно»... Все эти слова были искренними и настоящими, все так и было.
aklyon: (German)
Много лет назад я стоял под дверью литературного кабинета 67-ой школы и прислушивался к проходившему там уроку. Урок этот был у старшего класса, вел его Натан Яковлевич Эйдельман, а я ждал окончания его лекции, чтобы убрать кабинет – я был тогда дежурным.

Его лекция закончилась, я вошел в кабинет, мельком встретился с ним взглядом, дождался, пока все выйдут из класса, и принялся за уборку.

У нас в доме была пара его книг, да и переписку Эйдельмана с Астафьевым я тоже читал, поэтому я догадывался о его величине – из книг, из позиции, занятой им и подробно аргументированной в переписке. Вот только живьем я его никогда не видел, кроме того момента.

А через несколько месяцев его лекция должна была состояться и в нашем классе. Но не судьба. Великий историк Натан Эйдельман скоропостижно скончался за несколько дней до нее.

Помню, как меня, четырнадцатилетнего, поразил тот факт, что мир продолжал вращаться в этот день, продолжал заниматься своими делами, хотя и прощание с телом было (я впервые в жизни упал в обморок от наплыва людей и духоты), и радио «Свобода» посвятило ему отдельную передачу, и все же… Помню, как я почти кричал на маму, собиравшуюся идти к подруге (веселиться?): «Да как ты можешь?».

Лекции профессора Давида Банкира мне тоже не довелось услышать. Но с его способом мышления, с его взглядом на вещи, с его манерой ведения исторических диспутов мне познакомиться все-таки удалось: это вышло благодаря четверговым лекциям в «Яд ва-шеме», на которых профессор Банкир присутствовал в качестве слушателя, оппонента, внимательного, язвительного, неожиданного. Он, как правило, подытоживал серию вопросов и реакций на доклады приглашенных лекторов своим замечанием или вопросом и делал это так, что теперь часто приходится слышать следующее: «…и мне очень жаль, что профессор Банкир уже не сможет ничего сказать в заключение этого интересного разговора». «Я часто думаю – что бы он сказал мне в ответ», «Я продолжаю, проходя по коридору, оглядываться по сторонам, искать его взглядом», «Дверь его кабинета всегда была открыта, и мы частенько обсуждали не только научный материал, но и последний футбольный матч, но и жизнь вообще» – это общее настроение, охватившее в эти дни его коллег, его подчиненных, его учеников.

Когда я пришел в «Яд ва-шем» полтора года назад, он уже был болен и отменял лекции, дополнительную нагрузку в университете, мы сдавали кровь на анализ… Это не помогло.

Я, не являясь его учеником, все же присутствовал на этих четверговых лекциях, и поэтому он мог выделить меня взглядом. Однажды, дело было в среду, мы шли навстречу друг другу, я поздоровался, и он кивнул мне. А в пятницу его не стало, спешные похороны в субботу проходили под проливным дождем.

«Уход Банкира оставил черное, ничем не заполняемое, пространство в деле исследования Холокоста», говорит один из участников дня памяти в «Яд ва-шеме», происходившего на прошлой неделе, а я вспоминаю:

Люди редких профессий редко, но умирают,
уравнивая свой труд с прочими. Землю роют
люди прочих профессий, и родственники назавтра
выглядят, как природа, лишившаяся ихтиозавра.


(Иосиф Бродский, «Памяти профессора Браудо»)

Гугль предлагает сменить его имя на Дэвид и далее выдает списки различных банкиров. На английском языке положение получше, но тоже… Вот небольшой список его книг на «Амазоне». Вот некролог в «New York Times».

А все потому, что Давид Банкир избегал всевозможных церемоний и пиар-компаний. Вот и остался он известным лишь «локально». Не уверен даже, что его имя скажет что-нибудь человеку, далекому от изучения Холокоста – каким-то особым выдающимся общественным деятелем профессор Банкир тоже не был.

Однако мне посчастливилось его знать. «По касательной», на весьма короткий срок. Но на дне памяти я слышал много добрых слов, сказанных в его адрес, и знал: это не просто слова и не просто демонстрация необходимой в таких случаях позиции, мол «ах, какого человека мы потеряли, безвременно»... Все эти слова были искренними и настоящими, все так и было.
aklyon: (Default)
За последние два дня я переслушал: Брамса, Чайковского, Моцарта, Рахманинова... Раза три ставил второй фортепианный квартет Брамса с Марией Юдиной и квартетом Бородина, два раза - «Воспоминание о Флоренции» Чайковского с тем же самым Бородинским квартетом.

Случайно ли, не случайно - сказать трудно. И каждый раз все как будто заново, и много мыслей пробуждает и эта музыка, и это удивительное непревзойденное исполнение. А многократное прослушивание дает возможность отмечать музыкальные нюансы, каждый раз концентрироваться на игре кого-нибудь одного из четырех музыкантов. Так, позавчера я отдельно вслушивался в игру виолончелиста квартета Валентина Александровича Берлинского.

А сегодня я узнал, что этой ночью он умер.

Кстати, последнее, что играл вчера мой черный «Шарп» - «Ныне отпущаеши» из Рахманиновского «Всенощного бдения» (вот в этом исполнении). Тоже, вроде бы, совершенно случайно - просто я давно не слушал эту музыку, хоть она и звучит иногда в голове.

Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко, по глаголу Твоему, с миром; яко видеста очи мои спасение Твое, еже еси уготовал, пред лицем всех людей свет во откровение языков и славу людей Твоих Израиля.
aklyon: (Default)
За последние два дня я переслушал: Брамса, Чайковского, Моцарта, Рахманинова... Раза три ставил второй фортепианный квартет Брамса с Марией Юдиной и квартетом Бородина, два раза - «Воспоминание о Флоренции» Чайковского с тем же самым Бородинским квартетом.

Случайно ли, не случайно - сказать трудно. И каждый раз все как будто заново, и много мыслей пробуждает и эта музыка, и это удивительное непревзойденное исполнение. А многократное прослушивание дает возможность отмечать музыкальные нюансы, каждый раз концентрироваться на игре кого-нибудь одного из четырех музыкантов. Так, позавчера я отдельно вслушивался в игру виолончелиста квартета Валентина Александровича Берлинского.

А сегодня я узнал, что этой ночью он умер.

Кстати, последнее, что играл вчера мой черный «Шарп» - «Ныне отпущаеши» из Рахманиновского «Всенощного бдения» (вот в этом исполнении). Тоже, вроде бы, совершенно случайно - просто я давно не слушал эту музыку, хоть она и звучит иногда в голове.

Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко, по глаголу Твоему, с миром; яко видеста очи мои спасение Твое, еже еси уготовал, пред лицем всех людей свет во откровение языков и славу людей Твоих Израиля.
aklyon: (Default)
Оказывается, 30 октября умер Рам Эврон. Я писал о нем вот здесь.

Не хочется говорить громкие слова, но за шестнадцать лет я привык к его голосу, звучащему по пятничным вечерам. Моя любовь к редким и историческим музыкальным записям и понимание того, что музыка – это не только абстрактный красивый мир звуков и нот, но и удивительный мир людских судеб – все это, во многом, его заслуга.

Ну, и, конечно, хочется надеяться, что его имя что-то значит не только для меня, для [livejournal.com profile] postumia и, например, для [livejournal.com profile] natalia_19, но и для других моих френдов тоже.
aklyon: (Default)
Оказывается, 30 октября умер Рам Эврон. Я писал о нем вот здесь.

Не хочется говорить громкие слова, но за шестнадцать лет я привык к его голосу, звучащему по пятничным вечерам. Моя любовь к редким и историческим музыкальным записям и понимание того, что музыка – это не только абстрактный красивый мир звуков и нот, но и удивительный мир людских судеб – все это, во многом, его заслуга.

Ну, и, конечно, хочется надеяться, что его имя что-то значит не только для меня, для [livejournal.com profile] postumia и, например, для [livejournal.com profile] natalia_19, но и для других моих френдов тоже.
aklyon: (Default)
Я ехал в Ригу, чтобы побывать на машиной могиле.

И вот я стою перед ней.

И говорю эти слова.

Дальнейший текст под катом, не под замком. С тех пор, как мне стало известно об этом убийстве, я ищу Тамару Аркадьевну Пруцеву. Может быть кто-то из читающих мой журнал (или случайно заходящих на мою страничку) что-нибудь о ней знает.

*** )

***
aklyon: (Default)
Я ехал в Ригу, чтобы побывать на машиной могиле.

И вот я стою перед ней.

И говорю эти слова.

Дальнейший текст под катом, не под замком. С тех пор, как мне стало известно об этом убийстве, я ищу Тамару Аркадьевну Пруцеву. Может быть кто-то из читающих мой журнал (или случайно заходящих на мою страничку) что-нибудь о ней знает.

*** )

***
aklyon: (Default)
Я не помню этих лиц из моего детства. Они стерлись напрочь из моей памяти. Про крымскую медсестричку, выхаживавшую меня после дизентерии, я написал когда-то вот здесь. Я знаю, что ЖЖ творит чудеса, и можно найти людей из каких-то невероятных временных и пространственных далей. В данном случае, однако, надежда слишком призрачна. С тех пор прошло двадцать пять лет.

И все же я хочу сказать ей спасибо, не зная, дойдет ли это обращение когда-нибудь до адресата. Не зная, смогу ли я посмотреть на нее, чтобы уже никогда не забыть ее лица. Ведь я прекрасно помню все остальное.

Я помню журналы с рассказами, которые она мне таскала. Помню, что она была очень молоденькой. Помню ее доброту и заботу. Конечно же, помню ее улыбку. Вот только лица ее я не запомнил.

Я действительно надеюсь, что она отзовется. Несмотря ни на что. Во втором случае, однако, надеяться не на что. Шестнадцатого апреля умер Женя Ратинер. Вот его единственная фотография. Я почти вспомнил его. Но все-таки и Женю я не удержал в своей памяти. Хотя у меня есть возможность посмотреть на себя тогдашнего его глазами: несколько прекрасных фотографий, где я с Лизой Тименчик и где я с мамой, сделаны Женей.

А еще я помню скрипку, на которой он давал мне поиграть. И темные очки для проявки фотографий.

Если вы думаете, что в Интернете есть все, то вы ошибаетесь. Никакой информации о режиссере, актере, драматурге, и поэте Евгении Ратинере я не обнаружил. Для него и для себя я так и останусь веселым маленьким мальчиком, улыбающимся с его фотографий. Веселящимся, потому что мне было очень хорошо с этим человеком.

Женя, спасибо вам. И простите.

Я виноват перед этими людьми. Может быть поэтому я с тех пор стараюсь запоминать лица. Это, правда, не всегда получается. Да и люди очень разные. Не всегда творящие добро.
aklyon: (Default)
Я не помню этих лиц из моего детства. Они стерлись напрочь из моей памяти. Про крымскую медсестричку, выхаживавшую меня после дизентерии, я написал когда-то вот здесь. Я знаю, что ЖЖ творит чудеса, и можно найти людей из каких-то невероятных временных и пространственных далей. В данном случае, однако, надежда слишком призрачна. С тех пор прошло двадцать пять лет.

И все же я хочу сказать ей спасибо, не зная, дойдет ли это обращение когда-нибудь до адресата. Не зная, смогу ли я посмотреть на нее, чтобы уже никогда не забыть ее лица. Ведь я прекрасно помню все остальное.

Я помню журналы с рассказами, которые она мне таскала. Помню, что она была очень молоденькой. Помню ее доброту и заботу. Конечно же, помню ее улыбку. Вот только лица ее я не запомнил.

Я действительно надеюсь, что она отзовется. Несмотря ни на что. Во втором случае, однако, надеяться не на что. Шестнадцатого апреля умер Женя Ратинер. Вот его единственная фотография. Я почти вспомнил его. Но все-таки и Женю я не удержал в своей памяти. Хотя у меня есть возможность посмотреть на себя тогдашнего его глазами: несколько прекрасных фотографий, где я с Лизой Тименчик и где я с мамой, сделаны Женей.

А еще я помню скрипку, на которой он давал мне поиграть. И темные очки для проявки фотографий.

Если вы думаете, что в Интернете есть все, то вы ошибаетесь. Никакой информации о режиссере, актере, драматурге, и поэте Евгении Ратинере я не обнаружил. Для него и для себя я так и останусь веселым маленьким мальчиком, улыбающимся с его фотографий. Веселящимся, потому что мне было очень хорошо с этим человеком.

Женя, спасибо вам. И простите.

Я виноват перед этими людьми. Может быть поэтому я с тех пор стараюсь запоминать лица. Это, правда, не всегда получается. Да и люди очень разные. Не всегда творящие добро.
aklyon: (Default)
Я многим обязан этим двум людям. Они воспитали мой литературный вкус. Они были моими первыми режиссерами. Они, каждый по-своему, во многом служили мне примером для подражания. Забавно, но у меня нет ни одной фотографии, где бы они были вместе. И вот теперь такая фотография появилась.



((c)[livejournal.com profile] darth_goga)

Слева – Лев Иосифович Соболев. Справа – Эдуард Львович Безносов. Об Эдуарде Львовиче я писал вот здесь, вот здесь и вот здесь. О Льве Иосифовиче я, правда, так и не сподобился написать. Однако именно он привил мне любовь к Толстому, Достоевскому и Чехову. Эдуард Львович дополнил этот ряд Пушкиным, Гоголем и Бродским. Таким они меня и выпустили в жизнь.

Четыре дня спустя... Я скорблю и молюсь. Словами здесь ничего не выразишь.
aklyon: (Default)
Я многим обязан этим двум людям. Они воспитали мой литературный вкус. Они были моими первыми режиссерами. Они, каждый по-своему, во многом служили мне примером для подражания. Забавно, но у меня нет ни одной фотографии, где бы они были вместе. И вот теперь такая фотография появилась.



((c)[livejournal.com profile] darth_goga)

Слева – Лев Иосифович Соболев. Справа – Эдуард Львович Безносов. Об Эдуарде Львовиче я писал вот здесь, вот здесь и вот здесь. О Льве Иосифовиче я, правда, так и не сподобился написать. Однако именно он привил мне любовь к Толстому, Достоевскому и Чехову. Эдуард Львович дополнил этот ряд Пушкиным, Гоголем и Бродским. Таким они меня и выпустили в жизнь.

Четыре дня спустя... Я скорблю и молюсь. Словами здесь ничего не выразишь.
aklyon: (Default)
Объясните мне, пожалуйста, как вы продолжаете жить (воспитывать детей, ходить в Консерваторию... и делать массу других прекрасных вещей) рядом с этой канализацией?
aklyon: (Default)
Объясните мне, пожалуйста, как вы продолжаете жить (воспитывать детей, ходить в Консерваторию... и делать массу других прекрасных вещей) рядом с этой канализацией?
aklyon: (Default)
Уходит художник. И говорит последние горькие слова. Горькие и правдивые.

Театр был привлекателен для каких-то творческих амбиций, он был симпатичным местом пребывания людей и, конечно, творцы там застревали. Вот мне сейчас этой привлекательности театра, его соблазнительности не хватает. Он становится нормальной фирмой, как любая другая, где есть производственные отношения, где есть цели и задачи, коммерческие интересы.

Я думаю, что в нашем лексиконе и в быту многие слова духовно-чувственного процесса стали вызывать раздражение, они из обихода уходят.

Они же (студенты) приходят теперь другие. Он не заражены этой заразой привлекательности театра. Они такого слова «болеть театром» не знают и, вообще, даже удивятся такому. Это работа, бизнес. У них другое отношение к этому. Если мы раньше думали, что только в театре мы можем самовыражаться, что только в коллективном творчестве наше счастье... «Какое коллективное творчество?». Непонятно, зачем оно нужно. Все профессии разбегаются в разные стороны, и театральные тоже. А без этого театр умрет - для меня это очевидно. Молодежь приходит, не заболевшая театром, иногда даже иронично относящаяся к нашей безумной любви к театру.

У нас все было романтикой, мы ее жаждали и получали. Сейчас от слова «романтика» многие люди даже недоумевают.


Можно прочитать или прослушать тут.
aklyon: (Default)
Уходит художник. И говорит последние горькие слова. Горькие и правдивые.

Театр был привлекателен для каких-то творческих амбиций, он был симпатичным местом пребывания людей и, конечно, творцы там застревали. Вот мне сейчас этой привлекательности театра, его соблазнительности не хватает. Он становится нормальной фирмой, как любая другая, где есть производственные отношения, где есть цели и задачи, коммерческие интересы.

Я думаю, что в нашем лексиконе и в быту многие слова духовно-чувственного процесса стали вызывать раздражение, они из обихода уходят.

Они же (студенты) приходят теперь другие. Он не заражены этой заразой привлекательности театра. Они такого слова «болеть театром» не знают и, вообще, даже удивятся такому. Это работа, бизнес. У них другое отношение к этому. Если мы раньше думали, что только в театре мы можем самовыражаться, что только в коллективном творчестве наше счастье... «Какое коллективное творчество?». Непонятно, зачем оно нужно. Все профессии разбегаются в разные стороны, и театральные тоже. А без этого театр умрет - для меня это очевидно. Молодежь приходит, не заболевшая театром, иногда даже иронично относящаяся к нашей безумной любви к театру.

У нас все было романтикой, мы ее жаждали и получали. Сейчас от слова «романтика» многие люди даже недоумевают.


Можно прочитать или прослушать тут.

***

Jul. 23rd, 2006 11:00 pm
aklyon: (Default)
Со мной останутся мамины слезы и ее потрясение, передавшееся мне два десятилетия назад на спектакле Рижского ТЮЗа «Завтра была война». Я почти ничего не запомнил из того спектакля. Помню лишь отдельные моменты. Но его в роли директора школы я запомнил очень хорошо. Выяснилось – на всю жизнь.

Со мной останется вечерний разговор в кибуце Ревадим в Израиле одиннадцать лет назад. Я сказал ему тогда, что я его запомнил, что он мне очень понравился и что я сам хочу быть актером. Имел в виду, наверное, «как Вы». Как он. Актерская профессия – штука тяжелая, сказал он в ответ. Я это тоже запомнил.

Со мной останутся все его роли, сыгранные им в израильском театре «Гешер». Уже на иврите. Не все, из того, что делали актеры этого театра, запоминалось. Его роли запоминались всегда.

У него никогда не было их «раскрученности».

У него была своя собственная правда. Человеческая и актерская.

Евгений Гамбург, вечная Вам память.



[livejournal.com profile] moro вспоминает: «Я тоже помню спектакль "Завтра была война" - мы с Иркой ходили на него раз, наверное, тридцать, не меньше. И как он заканчивался: на сцену выбегала девочка, уже зажигался свет в зале и она говорила: "Я знаю, почему этот год был таким плохим - потому что високосный. А следующий, сорок первый - не делится на четыре! Следующий год будет хороший". Тут выключался свет и звучала песня "Идет война народная, священная война"...».

***

Jul. 23rd, 2006 11:00 pm
aklyon: (Default)
Со мной останутся мамины слезы и ее потрясение, передавшееся мне два десятилетия назад на спектакле Рижского ТЮЗа «Завтра была война». Я почти ничего не запомнил из того спектакля. Помню лишь отдельные моменты. Но его в роли директора школы я запомнил очень хорошо. Выяснилось – на всю жизнь.

Со мной останется вечерний разговор в кибуце Ревадим в Израиле одиннадцать лет назад. Я сказал ему тогда, что я его запомнил, что он мне очень понравился и что я сам хочу быть актером. Имел в виду, наверное, «как Вы». Как он. Актерская профессия – штука тяжелая, сказал он в ответ. Я это тоже запомнил.

Со мной останутся все его роли, сыгранные им в израильском театре «Гешер». Уже на иврите. Не все, из того, что делали актеры этого театра, запоминалось. Его роли запоминались всегда.

У него никогда не было их «раскрученности».

У него была своя собственная правда. Человеческая и актерская.

Евгений Гамбург, вечная Вам память.



[livejournal.com profile] moro вспоминает: «Я тоже помню спектакль "Завтра была война" - мы с Иркой ходили на него раз, наверное, тридцать, не меньше. И как он заканчивался: на сцену выбегала девочка, уже зажигался свет в зале и она говорила: "Я знаю, почему этот год был таким плохим - потому что високосный. А следующий, сорок первый - не делится на четыре! Следующий год будет хороший". Тут выключался свет и звучала песня "Идет война народная, священная война"...».
aklyon: (Default)
Давайте помолчим минуту.

Потому что умер гений.

February 2014

S M T W T F S
      1
2345678
910 1112131415
16171819202122
232425262728 

Syndicate

RSS Atom

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 24th, 2017 10:31 am
Powered by Dreamwidth Studios