aklyon: (scarf)
Снежная буря, накрывшая Иерусалим, смешала все планы. Из-за нее, в частности, два концерта двух женщин – выдающихся интерпретаторов Баха – прошли с разницей в один день: в четверг мы слушали Анджелу Хьюитт, в субботу – Евгению Лисицыну.

Что-либо писать по поводу игры этих двух женщин не хочется – именно потому, что их игра была совершенна.

Но от обоих концертов, вместе с ощущением великой радости и невероятной точности попадания – Бах! в Иерусалиме! да еще в таких блестящих интерпретациях! (вот только разве что снег уже не шел – а то было бы уж совсем как кадр из какого-нибудь Тарковского или Норштейна) – остались какие-то пластические воспоминания, которые хотелось бы зафиксировать.

Итак: руки Анджелы Хьюитт, особенно в перерывах между частями сюит (3-ей и 6-ой английскими), внезапно остановившиеся над клавиатурой после того, как прозвучал последний звук.

На поклонах она грациозно протягивала их в сторону рояля, как бы приглашая нас поаплодировать и ему тоже.

Два слова о репертуаре: помимо известных двух сюит Баха, Хьюитт играла не такие уж и часто встречающиеся две сонаты Бетховена: восемнадцатую и двадцать четвертую. Лисицына же вообще играла абсолютно не известного мне Баха (Тема с одиннадцатью вариациями BWV 768, например), а закончила – весьма эффектно, надо сказать – Сонатой на тему 94 псалма немецкого композитора Юлиуса Ройбке: еще одним неизвестным мне доселе шедевром.

Вообще, меломанам советую обратить внимание на программу Иерусалимского музыкального центра: мастер-класс Мюррей Перрайи, концерт контратенора Андреаса Шолля и так далее.



Орган – совершенно мистический инструмент. Конечно, можно почитать в Интернете о том, как все в нем работает, но мне кажется, что тем самым я нарушу какую-то божественную магию рождения звуков (ведь, действительно, не стоит поверять алгеброй гармонию). Правильно сделали в соборе Дормицион, поставив перед зрителями проектор, показывающий игру Лисицыной вблизи во всех подробностях.

Итак, я смотрю на картинку: вот перед исполнительницей три ручных клавиатуры, четвертая – под ногами. У музыканта есть помощница, которая время от времени появляется на картинке и нажимает на невидимые кнопки, открывающие комбинации клапанов, выдвигает-вдвигает отдельные клапаны, переворачивает ноты, а затем так же внезапно и бесшумно исчезает во тьме.

И все это становится для меня удивительным современным балетом на старинную музыку, балетом, в котором многие движения двух «танцовщиц» для меня – загадка.

И это – поистине волшебное, уникальное зрелище!

Стоило остаться в соборе после окончания концерта. Евгении Лисицыной хотелось продолжать играть, так что можно было тихонько подняться по винтовой лестнице на второй ярус под звуки Хоральной прелюдии, остановиться в двух шагах от органистки, услышать, как она восторженно говорит: «Для меня – праздник играть в Иерусалиме!»...

И зазвучали первые такты «Аве Марии» Шуберта, и запела певица, и какая-то женщина, стоящая напротив меня, закрыла лицо руками и зарыдала в голос.


aklyon: (scarf)
С рецензиями на спектакли Рины Иерушалми на этих страницах вы встречались уже дважды: это были «Три сестры» и «Дибук».

Оба спектакля мне не понравились.

И вот, я пошел на третий спектакль – «Король умирает».

И, к сожалению, так же, как и в предыдущие разы, вернулся с него разочарованным.


Бывает так, что смотришь спектакль или фильм – и ты там, и ты – с ними, и ты потрясен, и плачешь, и смеешься, и выходишь из зала, а сценическое или экранное действо не отпускает потом тебя несколько дней. Такие спектакли или фильмы анализировать сложнее всего.

А бывает и так, что смотришь на то, что перед тобой происходит: актеры, думаешь ты, работают прекрасно, режиссерская трактовка - не придраться (хотя вот там я бы сделал бы так, а там - вот так), вот они – профессионалы своего дела, все здорово! Даже иногда подсмеиваешься, и даже иногда комок подступает к горлу. А выходишь из зала – и в душе почти ничего не остается. Мой актерский взгляд, впрочем, фиксирует: это сделано так-то и так-то, и сыграно так-то и так-то. Хм, интересно.

Когда сосредотачиваешься на том – как это сделано, спектакль дает пищу для ума.

А вот когда это не главное, или просто даже когда ты не понимаешь – как это сделано, – такой спектакль – он для сердца.

«Король умирает» по пьесе Эжена Ионеско в постановке Рины Иерушалми был рекомендован мне моими коллегами как чуть ли не главное событие израильского театрального сезона: по их словам, они давно такого не видели на театральных подмостках нашей страны, они смеялись и плакали, и так далее, и так далее, и так далее... Нужно срочно бежать на этот спектакль, пока дают.

В минувший четверг и мне удалось посмотреть эту постановку.

К сожалению, не могу разделить их бурных восторгов. Спектакль, безусловно, можно назвать интересным, но не более того.

В дальнейшем, я постараюсь задать несколько вопросов, которые могут пролить свет на загадку моего зрительского восприятия.

...и оставить их без ответа.

Важное добавление: все сказанное является исключительно моим личным мнением; допускаю, что можно не согласиться со мной или даже поспорить (однако рад буду, если в таком споре к моему мнению отнесутся с должным уважением, так же, как и я требую такое отношение к чужому мнению от себя). Я лишь честно записываю то, что я увидел и почувствовал.


(Фотография взята мною из вот этой рецензии)

«Король умирает» Рины Иерушалми – спектакль как пища для ума )
aklyon: (scarf)
Мы все всё время приходим друг к другу, уходим друг от друга, приближаемся к нашим любимым, отдаляемся от предавших нас, уходим на войну, возвращаемся с войны, или уходим с войны в смерть. Бесконечное движение круга жизни. Шел-шел по жизни человек, и вот повстречал он однажды... Но, поскольку человек этот стоит на массивном деревянном кругу, сам человек стоит на месте, а идет только круг – его жизнь, его время...

Это великолепное режиссерское решение, действительно, – завораживает. И отлично работает.

А вот обо всем остальном остались лишь воспоминания.


Известно, что театральное действо, как правило, остается больше в визуальной памяти, чем в слуховой: из любимых спектаклей мы лучше всего запоминаем зрительные образы, картинки. И уж совсем редко, но бывает: в памяти остается потрясение от актерской работы, причем такое, которое словами не выразишь.

Спектакль Гешера «Деревушка» был поставлен в 1996 году и быстро стал легендарным. Из него обычно запоминались три вещи – одно режиссерское решение и две актерские работы: вращающийся круг, на котором, собственно, и происходило все действие, овечка в исполнении какой-то изящной молодой актрисы, и главный герой Йоси – в исполнении Александра (Исраэля) Демидова.

Особенно потрясала сцена, в которой Йоси пытался оживить своего брата Ами, погибшего на войне.

Можно было пересказывать ее содержание: круг уносит распластанное тело назад, в смерть, пока Йоси тщетно пытается вдохнуть жизнь в своего старшего брата – Ами, почитай газету, Ами! Ами, съешь яблоко, Ами! Ами!..

Но в том-то все и дело, что происходящее нельзя было пересказать словами: Демидов, говорили зрители, колдовал, делал что-то абсолютно необъяснимое, непонятно как, но сцена эта врезалась в память, становилась подлинным событием.

А спустя несколько лет после того, как спектакль сошел с подмостков, в Гешере приняли решение восстановить его, приурочив показы к празднованию 65-летия независимости Израиля. Правда, из прежнего состава остались, кажется, только Демидов и Наташа Манор.

К сожалению, я не видел «Деревушку» тогда, в середине 90-х, а только слышал о ней. Может быть, именно это и помешало сегодняшнему моему восприятию. Я знал, что будет круг и потрясающая сцена оживления. Как ни старался, я никак не мог забыть о зрительских рассказах об этой сцене (в одной хасидской притче говорится, что, забыв чудотворную молитву, можно просто рассказать о ней с верой и вдохновением, и чудо все равно произойдет. Получилось, что рассказы о сцене были сильнее самой сцены, сильнее того, что я увидел).

В результате произошло то, что, к сожалению, происходит в последнее время все чаще и чаще – действо воспринимается головой, а не сердцем.

Мне показали «оболочку» великолепного спектакля. Спектакля, в котором люди двигались по кругу, как по жизни, в котором актеры играли животных, и их было жалко, как жалко людей, в котором когда-то была потрясающая сцена оживления. Все это было в нем когда-то.

Но, наверное, как нельзя войти в одну реку дважды, так нельзя повторить чудо, если забыл молитву, а талант к чудесным рассказам потерялся где-то по дороге.

Я понимал умом – каким событием была когда-то, наверное, смерть овечки. Как могло защемить сердце от последнего монолога Йоси в исполнении Демидова. Наконец, каким необъяснимым потрясением была сцена оживления.

Но сердце мое оставалось холодным и к толстоватой овечке в исполнении, если не ошибаюсь, Рут Расюк, и к ключевой сцене, которая была сыграна как-то скомкано и пусто.

Жалко, что время этого замечательного некогда спектакля прошло. С другой стороны, хорошо, что хоть его «оболочку» я смог увидеть целиком: по ней, действительно, можно судить о былом величии замысла и таланта.
aklyon: (scarf)
Я располагал ивритские титры на слайдах презентации к двум чеховским спектаклям, которые привез к нам Театр имени Моссовета, и думал вот о чем:

Во-первых, в мире сейчас идут десятки спектаклей по пьесам Антона Павловича, и то, что сделали Кончаловский и его именитые актеры – это всего лишь один такой спектакль из нескольких десятков. Стоит ли расстраиваться из-за него?

Ну, а, во-вторых, мы живем в век интерпретационной свободы, когда на каждое самовыражение художника (или «художника») находится свой поклонник – стоит только почитать разнообразный спектр отзывов о работе Кончаловского (здесь и здесь. А странно: почему к этому режиссеру у меня всегда было какое-то внутреннее предубеждение? Нехорошо, конечно, так говорить, но в таком формате можно: почему-то, хоть я и знаком с творчеством Кончаловского весьма пунктирно, я всегда думал о нем, увы, как о бездарном режиссере. Нынешний опыт со спектаклями Театра имени Моссовета лишь подтвердил это мое некомпетентное мнение).

В середине этих, не очень-то веселых, мыслей что-то в записи спектакля (которую я больше слушал, сличая с титрами, меньше смотрел) заставило меня проснуться. На сцене зазвучала живая речь, что-то в самом посыле актерского голоса выгодно отличалось от той штампованной самодеятельности, звучавшей в актерских голосах до сих пор. Остановил запись и присмотрелся – ну, конечно! это был Владас Багдонас в роли Чебутыкина (правильно делают иные режиссеры, когда не смотрят свои или чужие спектакли, а слушают их – ведь фальшь и правда слышны мгновенно).

Театр имени Моссовета привез к нам два спектакля: «Три сестры» и «Дядю Ваню». Ах, как бы мне хотелось, чтобы Багдонас сыграл Серебрякова в Дяде Ване. Какой бы, наверное, это был бы интересный Серебряков!

Но Кончаловскому зачем-то понадобилась иная интерпретация и этого образа, и всего спектакля. Зачем? – я не понял. Да и сама режиссерская интерпретация всего спектакля во время живого просмотра первых двух действий (кажется, впервые в жизни я ушел в перерыве) оставила меня в крайнем недоумении.

Зачем открытым приемом, под видеоряд современных московских улиц и гудение машин, идет смена декораций? У них что – нет денег на нормальный занавес? Или так я должен почувствовать преемственность времен (а я ведь уже почувствовал эту «преемственность», когда Домогаров в роли Астрова «оговорился»: «Кругом тебя одни муд… чудаки». Почувствовал – и стало противно)? Зачем в начале спектакля Елена Андреевна качается на качелях, а потом до самого антракта эти качели остаются на авансцене (мне казалось, что это – Елена Андреевна, но критики замечают, что это Вера Петровна, покойная мать Сони. Все равно непонятно)? Зачем некоторые актеры, отыграв свою сцену, остаются сидеть по бокам, в то время как другие уходят совсем? По какому признаку идет разделение?

Наконец, почему во время всего этого ничего кроме отвращения, скуки (и отнюдь не в чеховском смысле этого слова!) и неловкости за штампованную игру именитых актеров не испытываешь? И не веришь ни комикующему Филиппенко в роли Серебрякова (ну почему? почему не Багдонас?), ни карикатурной Вдовиной в роли Елены Андреевны, на монологах Астрова в исполнении Домогарова засыпаешь, а просыпаешься – знаете когда? Когда актеры начинают истерить (надо сказать, очень действенное средство – актерская истерика. Проведите такой эксперимент – попросите своего знакомого истерично крикнуть что-нибудь, ну, например, фразу «Я люблю тебя!!!» – обязательно проснетесь и, может быть, даже – поверите ему).

В общем, наверное, дело вот в чем: на основе материала, предложенного великим драматургом, Кончаловский поставил спектакль о том, что ужасы ХХ века были предвосхищены неинтересными, неглубокими, черствыми людьми, которые никогда ничего не чувствовали, а лишь иногда домогались друг-друга (причем всегда как-то одинаково) и устраивали периодические истерики, когда домогательства не срабатывали. И дальше всеми сценическими средствами Андрей Сергеевич пытается донести до зрителя мысль о том, что все эти противные, неинтересные, скучные, кривляющиеся люди позапрошлого века – это также и мы – люди века нынешнего.

Что-то я такое о Чехове слышал и раньше. То ли, что он высмеивал пошлость, то ли, что в его пьесах никто никого не любит, то ли, что его пьесы населены сплошь и рядом скучающими (или скучными – вот тут уже не ручаюсь за точность слухов) людьми, которые иногда о чем-то таком мечтают (например, о Елене Андреевне на качелях).

На вчерашнем спектакле все эти слухи о великом драматурге подтвердились. И, более того, были выражены максимально доступными для моего понимания средствами: актерской истерикой, современным видеорядом, открытой сменой декораций, появлением женщины в белом на качелях… Вот только звука лопнувшей струны не было. Зато были паузы и звон столовых приборов.

Уходя со спектакля в антракте, вспомнил фразу одного поклонника, записанную Сергеем Юрским: «Спасибо вам, Сергей Юрьевич, за то, что вы не снимались не в тех фильмах».

В данном случае, кажется, несколько хороших актеров (ну, а Владас Багдонас – просто великий актер) не уберегли себя от того, что сыграли не в том спектакле.

И это в лучшем случае, потому что в худшем пришлось бы признать, что профессия (или «профессия») еще никогда никого не спасала от откровенной халтуры.

Впрочем, может быть, это так и есть.
aklyon: (svadba)
и, положив ручки на мои плечи, целует меня в лысину».

Эпиграф: «Их воскресила любовь, сердце одного заключало бесконечные источники жизни для сердца другого» (Ф.М.Достоевский, «Преступление и наказание»)

(Это будет пост, хоть и с венецианским материалом, но не про Венецию. Поэтому и не нумерую его как венецианский)

У нас сегодня годовщина свадьбы. В честь этого радостного события предлагаю подборку венецианских фотографий, на которых изображены мы:

Мы и Венеция )

...А также ссылку на небольшой рассказ Антона Павловича Чехова: «О том, как я в законный брак вступил».
aklyon: (Default)
Говорят, на премьере этого спектакля у себя в студии Петр Наумович Фоменко встал и сказал:

«В театре – как в танке: главное – не обоср...ся».

Выпил – и ушел.

И с тех пор все, кто это слышал, ходят и думают: что же он такое этим имел в виду?

Тогда не решились у него спросить, теперь – к сожалению – спросить у него невозможно.

Вот здесь представлены несколько больших отрывков из этого спектакля и интервью с актерами и режиссером. Мне кажется, теперь я понимаю – что именно имел в виду великий основатель своей «Мастерской».

Основное ощущение: смотреть и слушать это очень скучно. В отдельные моменты этому Якову просто не веришь. А временами идет просто чтение текста романа. Стоит ли ради этого идти в театр?

Но книгу прочитайте обязательно, если еще не читали.

А я так хотел, чтобы все мои московские друзья и знакомые посмотрели этот спектакль!
А сейчас – уже даже и не знаю.

С удовольствием отвечу на комменты и поучаствую в обсуждении, если таковое будет, но, видимо, уже после 19-го октября: ухожу на вторую часть своих военных сборов и около компьютера находиться не смогу.

В танке мне, конечно, не сидеть, но, пожалуй, афоризм Петра Наумовича актуален и для других видов армейской деятельности: когда находишься в армейском джипе или на наблюдательной вышке (а по Израилю в данный момент ходит какой-то весьма неприятный желудочный грипп), то понимаешь – что в этот момент действительно является главным.

Хотелось бы сказать: «конечно же, защитить Родину», но армейский бардак, который я наблюдаю вокруг себя, не позволяет таких пафосных утверждений.

«Письмо генералу Z»
aklyon: (Default)
...в Мастерской Петра Фоменко, судя по всему, уже начались предпремьерные показы спектакля «Заходите-заходите», в постановке Юрия Буторина. Вот
здесь
, собственно, уже можно прочитать и первый отзыв.

Текст настолько многослойный, и кулинарные метафоры его настолько условны, что иллюстрировать его кухонным бытом, да еще буквально, не имитируя даже, а всерьез инсценируя процесс готовки, с рубкой мяса топором, с нарезанием овощей, с извлечением вареного мяса из кастрюли - слишком плоско и утомительно.

Хотя, как знать, может быть не все так однозначно (вот здесь).

Люблю еврейские истории,ненавижу мясо,обожаю Мастерскую....
В данном случае первый и третий пункты перекрывают второй...на мясо тоже пришлось смотреть )
Еврейская история рассказана вкусно и ароматно в прямом смысле :)


Ну и, как часто случается, забавный сетевой курьез (по ссылке внизу): я даже готов поверить в то, что журнал wikers_ru управляется роботом — взяли рекламное сообщение о готовящейся премьере у фоменковцев, проиллюстрировали его фотографией нашего спектакля, а на мой протест так никто и не удосужился ответить.
aklyon: (Default)
Постепенно вопросы закончились, и зрители потянулись к писателю за автографами. У Шалева в Москве еще осталось одно важное дело: ему предстоит встретиться с актерами театра «Мастерская Петра Фоменко», в котором готовится к постановке спектакль по одному из романов писателя — «Как несколько дней» (инсценировку этого же романа уже поставили в иерусалимском театре «Микро»). Так что российских почитателей Шалева ждет, хочется верить, интересная театральная премьера.

(Взято отсюда. Замечу в скобках: почему же только одно важное дело? Сегодня писатель еще будет выступать (в 19:00) в книжном магазине «Москва», что на Воздвиженке)

Еще два года назад я обещал следить за этим событием. Вот, слежу.

Фоменковцы, удачной вам работы и скорой премьеры! Поскорей бы уже...

UPD1: Вот тут писатель крупным планом: фотографии с московской встречи (спасибо [livejournal.com profile] a_ryz).
UPD2: А вот тут [livejournal.com profile] gkult_biology делится впечатлениями о петербургской встрече писателя со своими (по)читателями.
aklyon: (Default)
Наверное, при других обстоятельствах я не оценил бы работу эстонского музыканта (судя по клипам в ютьюбе) Рауля Курвица «Собор» – инсталляцию из дерева и стекла, внутри которой на разных уровнях деревянного алтаря горят свечи. Можно зайти внутрь, посидеть и помедитировать.

Эта работа была представлена на иерусалимском «Фестивале света», – самом по себе, увы, довольно убогом мероприятии: тут зажгли такую гибкую штучку и немного подвигались с ней под ритмичную музыку, а там осветили стенку разными переливающимися цветами, а вон там поставили световые скамейки, периодически меняющие свет прямо под тобой. Наверное, нужно было ходить и радоваться торжеству современных технологий, но, по большей части, выглядело все это как этакое развлечение для младенцев, созданное, к сожалению, без особого полета фантазии.

Но войдя в «Собор», я почувствовал, что попал лет так на семнадцать назад в своем личном времени. Ибо внутри этой инсталляции звучала музыка: древний, какой-то вневременной стук в барабан, переходящий в людское двухголосие.

Это звучало «Саре было девяносто лет» моего любимого Арво Пярта.

В посте, посвященному этому композитору, я уже описывал этот эффект так:

Я часами ходил по ночному Старому городу под звуки играющей в плеере пяртовской «Miserere»: визуальный ряд тысячелетних стен поразительно гармонировал с современной классической музыкой, написанной этим эстонским композитором...

А теперь земляк Арво Пярта Рауль Курвиц каким-то непостижимым образом залез ко мне в душу (или в голову), вернул меня на семнадцать лет назад и еще раз позволил мне убедиться и в правильности выбора музыки, и в гармоничности сочетания древнего иерусалимского камня и современного музыкального минимализма.

И я также, в очередной раз, убедился и в том, что порой в восприятии искусства могут сработать какие-то неожиданные ассоциации, и только они и делают эстетическое переживание существенным и наполняют его особым смыслом.

И я не пожалел, что оказался на «Фестивале света».

Под катом – «Саре было девяносто лет» в двух частях: фрагмент из балета Матса Эка «Smoke» и запись с того самого диска «Miserere», звучавшего у меня в плеере много лет назад.

Арво Пярт: «Саре было девяносто лет» )
aklyon: (Default)
Рад сообщить москвичам, что на следующей неделе у вас будет уникальная возможность встретиться с замечательным израильским писателем Меиром Шалевом.

Согласно публикациям в Сети, пока запланированы две официальные встречи: 13 июня в 17.00 в Израильском культурном Центре (сообщается здесь) и 14 июня в 19:00 в книжном магазине «Москва» на Воздвиженке (сообщается вот тут).

Очень советую побывать на встрече с этим выдающимся человеком. О нем и о его романе, в частности, можно прочитать и в моем журнале:

Меир Шалев – штрихи к портрету

Любовная история от Меира Шалева

Работа над романом «Как несколько дней»
aklyon: (Sganarel)
Не прошло и пяти лет с момента проведения первой прямой трансляции из Метрополитен-оперы, и вот эта технология наконец-то появилась и в Израиле (а по сегодняшней ссылке в [livejournal.com profile] ru_classical ясно, что впервые такая технология пришла и в Россию!).

Позавчера нам посчастливилось побывать в иерусалимской Синематеке на трансляции моцартовского «Дон Джованни».

Я очень люблю эту оперу. Как-то в Праге специально смотрел две версии этого действа: настоящую восстановленную постановку премьеры и кукольный спекаткль, который, как я понимаю, идет там вот уже много лет по несколько спектаклей в день. Увы, качество этого кукольного представления было соответствующим.

А из восстановленной пражской премьеры запомнился один потрясающий момент: смертельно раненный Командор допевал свою арию, держась вместе с Дон Жуаном за массивный подсвечник: один по одну сторону, другой – по другую. Было ясно: сейчас он допоет, разожмет руку… и умрет. Получалось, что все действие – и сценическое, и певческое, голосовое, удивительным образом визуально концентрировалось вокруг этой руки, сжимающей подсвечник.

А больше мне ничего из той постановки не запомнилось. Недавно посмотрел версию Питера Брука… и снова был разочарован: уж от кого-от кого, а от этого режиссера все-таки ждешь неожиданных находок, ну или хотя бы чтобы смотреть на сцену было интересно. Ничего этого в той постановке не было, а на отдельных сценах вообще становилось даже неловко.

И вот – благодаря развитию новых технологий мы сидим в кинозале в Иерусалиме и смотрим оперу, идущую в этот момент в Нью-Йорке!

И хотя постановка оказалась достаточно традиционной, и хотя у меня был ряд замечаний к исполнителям, а во второй части действие вообще заметно провисло (и вот тут я не знаю: это претензия к певцам, к режиссеру, или вообще к композитору?)…

…мы получили большое эстетическое наслаждение от всего этого действа! Это был именно тот случай, когда современная техника и невероятно качественная передача звука и картинки сослужили отличную службу нашему восприятию всего целого: по сути, каждый инструмент в оркестре был слышен, а звук так идеально сбалансирован, что оркестр и солисты звучали как один единый организм.

Поэтому, кстати, и все мелкие недочеты были видны как на ладони.

Вот здесь в журнале у [livejournal.com profile] jenya444, который задался вопросом о моцартовских самоцитатах, мы раздаем комплименты певцам и певицам и обсуждаем более подробно конкретные недочеты постановки.

Вот здесь небольшое интервью с исполнителями партий Дон Жуана, Лепорелло (повторюсь: мне очень понравилась работа Луки Писарони – и музыкальная, и – что немаловажно – актерская!) и Донны Эльвиры.

А вот здесь расписание следующих трансляций из Метрополитен-оперы в иерусалимской Синематеке.

Маленькое замечание, к делу не относящееся: мне, многолетнему жителю столицы крайне приятно было узнать, что такое выдающееся культурное событие происходит не где-нибудь, а именно в Иерусалиме. Побольше бы такого!

И последнее: публика в этот вечер была, в подавляющем своем большинстве, пожилая (некоторые, кстати, приехали специально из других городов!). Я подумал: а в их время, конечно, такое было просто невозможно, невероятно. И вот: они дожили!

UPD: Скачать увиденное нами представление можно вот здесь.
aklyon: (Default)
Можно ли не ждать повторения волшебства, если прекрасно помнишь – чем для тебя было это волшебство когда-то?

Когда шесть лет назад я смотрел «сНежное шоу» Вячеслава Полунина, и этот великий клоун исполнял знаменитый номер с пальто и с письмом и потом, в конце, рвал это письмо на мелкие клочки, и я видел его глаза в этот момент…

…для меня это были все мои письма, написанные и ненаписанные, к любимым женщинам (и, наверное, не только к ним), все их письма ко мне, все возможные отношения с этими дорогими листами, вся разнообразная философия вокруг этого: от – невозможности смотреть на эти строки, которые, видимо, состоят из ранящих душу слов, до – бессмысленности взгляда назад, даже если это была, скажем, настоящая любовь.

Все это было сыграно тогда в этой сценке. И я это запомнил.

Когда в финале представления в зал полетели огромные шары, а мы, зрители, стали их отбивать…

…время для меня остановилось как в детстве, и я понял, что могу бесконечно стоять на одном месте и бесконечно отбивать эти огромные надувные шары. Как в детстве.

Это была прекрасная идея, точная метафора счастья, эффектный финал.

Но еще не финал. Потому что представление окончилось, а клоуны никуда не уходили. Они стояли на сцене, общались со зрителями на своем клоунском языке бесконечной игры, фотографировались, просто смотрели в опустевший зал…

…и мне было понятно – мы уйдем в свою обычную жизнь, а они – останутся там – в сказке. Ибо клоунада, настоящая клоунада, это то, что никогда не заканчивается. Это бесконечный мир, полный счастья и игры. И он будет существовать там, на этой сцене, всегда.

Именно потому, что клоуны, в отличие от зрителя, никуда не уходят.

В эту пятницу я был на этом великом спектакле (который когда-то назвал «совершенным»), во второй раз.

Да, были для меня в нем сюрпризы и мелкие разочарования: Полунина заменял другой клоун, почему-то все представление стало историей противостояния одного желтого стае зеленых, да и эти зеленые не сразу начали хулиганить в антракте, а подождали до тех пор, когда большая часть зрителей вернулась. Это нарушило для меня магию их хулиганства. Невероятно тонко, по секундам простроенный номер с падением с табуретки раньше исполнялся одним персонажем, и это он падал с табуретки в третий раз, это по его поводу было жалко и смешно одновременно. В пятничном же спектакле в этой сценке в третий раз падал не он, желтый, а – зеленый… и что-то опять было нарушено для меня, какое-то нюанс не сработал в этой истории.

Впрочем, шары, запущенные в зал в финале, по-прежнему «работали», да и несколько счастливых моментов, полных магии и волшебства, я в тот вечер ощутил сполна. И с нетерпением ждал повторения того момента, того непередаваемого сказочного чувства, когда мы расходимся, а они – остаются.

И вот представление закончилось, и клоуны остались на сцене. Как и в прошлый раз они смотрели в зал и фотографировались со счастливыми зрителями…

А потом вдруг рраз! – и в одну секунду, кажется, даже – поклонившись – ушли со сцены. Представление закончилось.

Они не должны были этого делать! Мы должны были уйти раньше! Они ушли – и разрушили нажитый ими волшебный мир, сделав представление (веселое, счастливое, с гениальными, оставшимися в нем, идеями) простым представлением, с началом и концом. Пол-двенадцатого ночи, пора и нам, и им, по домам.

Итак, вернусь к своему вопросу, заданному в начале: когда помнишь волшебство, стоит ли ждать повторения? Ведь понятно, что, там, «в одну реку не войдешь дважды», и не стоит ничего сильно ждать, чтобы потом не разочаровываться, а просто быть благодарным за каждый мирно прожитый миг своей жизни…

То есть, наверное, не стоило ждать, не стоило сравнивать те впечатления шестилетней давности с этими…

Но вот, вернувшись домой с представления, я стал просматривать фрагменты этого шоу уже с Полуниным, чтобы вспомнить его работу, почувствовать разницу.

Наткнулся на вот этот фрагмент – где приведена вся сцена с пальто, с письмом, которое он рвет, не читая, и сцена «сНежной» бури.

Я много раз видел этот отрывок.

Но только сейчас я смог это почувствовать: вот он воет – и вызывает духов. Сказочных духов. И мне стало очень весело в этот момент. И немного жутко. (и видео, кстати, прекрасно «работает». А вы-то говорили…)

Так что я думаю, что, как раз, можно ждать повторения чуда. И получить его сполна, да еще и с довеском: какой-нибудь новой мыслью или ассоциацией.

И жалко, что на пятничном представлении я не смог получить для себя ничего нового.

Пожалуй, кроме одного…

Я смог показать это выступление человеку, который его еще не видел.

И его счастливая реакция была гораздо важнее моего разочарования от волшебства, которое не повторилось.

Из саундтрека представления )
aklyon: (Default)
Я помню такой странный салат из детства: в его основе был зеленый лук, сметана, творог и... сахар. Наверное, туда клали что-то еще, этого я не запомнил. Мне его делали нечасто, но помню, что было вкусно. Потом уже, с годами, я оценил этот неожиданный ход с сахаром. И отнес его за счет особенностей нашей национальной кухни.

Но, наверное, это просто была какая-то наша семейная находка: в Сети под заголовком «латышская кухня» такого салата нет. Сам я с тех далеких времен делал такой салат всего только один раз и, надо сказать, после этого рад был вернуться к более привычным сочетаниям.

Но какая-то надежда, что этот салат — не плод нашего (или вообще — исключительно моего!) семейного воображения, а существует в действительности, у меня еще осталась.

Поэтому, когда я наткнулся на объявление об открытии в Иерусалиме фестиваля израильских художников из стран Балтии и увидел, что в программе «Фуршет с элементами национальной кухни балтийских стран», я сразу вспомнил об этом загадочном семейном салате из детства.

А вдруг я его там случайно встречу? Хоть уточню ингредиенты...

К счастью, в программе был заявлен не только фуршет, но и выступление джазового пианиста, уроженца Литвы, Вячеслава Ганелина.

Само мероприятие проходило в живописном месте: в галерее «Скицца» что на Дерех Хеврон.

Подводя итоги, скажу следующее: своего салата из детства я на этом фестивале не нашел. К тому времени, как мы туда пришли, рижские шпроты уже кончились (я не люблю рыбу), пиво все было выпито (и пива я не пью), зато в большом обилии оставались сыры и зелень. Сыры, впрочем, были, кажется, израильскими, а не прибалтийскими.

Зато слушать импровизации Ганелина и смотреть на странную беготню его рук по клавиатуре было одно удовольствие!

(Этот ролик, хоть и не с открытия фестиваля, а совсем с другого мероприятия, дает некоторое представление о невероятной технике этого выдающегося музыканта).

Ганелин открыл вечер получасовой сольной импровизацией, после него вся остальная музыкальная часть выглядела довольно блекло (хотя скрипач из джазового трио, выступавшего вслед за Ганелиным, под конец разыгрался и выкладывался по полной).

Вообще, несмотря на то, что салата я так и не нашел, и художниками не впечатлился, да и моя родина была представлена, пожалуй, как будто только шпротами...

...однако, в том, что это мероприятие происходило в таком элегантном (я бы даже сказал, по-прибалтийски элегантном) месте, в звуках, извлекаемых Ганелиным из инструмента, в картинке развевающихся флагов трех прибалтийских стран, во всем этом был элемент ностальгии в какой-то правильной пропорции: сердце не то, чтобы «екнуло», а, скорее, — порадовалось. Можно было почувствовать тот самый, такой важный, наполненный для меня смыслом, прибалтийский дух, пробудивший ценные воспоминания.

А тот самый странный салат из детства, с зеленым луком и сахаром, так и остался одним из таких воспоминаний.

Несколько фотографий с фестиваля:
Флаги, музыканты, посетители...:






Портрет Вячеслава Ганелина на фоне Кати:



...И другие картинки )
aklyon: (Default)
Я помню такой странный салат из детства: в его основе был зеленый лук, сметана, творог и... сахар. Наверное, туда клали что-то еще, этого я не запомнил. Мне его делали нечасто, но помню, что было вкусно. Потом уже, с годами, я оценил этот неожиданный ход с сахаром. И отнес его за счет особенностей нашей национальной кухни.

Но, наверное, это просто была какая-то наша семейная находка: в Сети под заголовком «латышская кухня» такого салата нет. Сам я с тех далеких времен делал такой салат всего только один раз и, надо сказать, после этого рад был вернуться к более привычным сочетаниям.

Но какая-то надежда, что этот салат — не плод нашего (или вообще — исключительно моего!) семейного воображения, а существует в действительности, у меня еще осталась.

Поэтому, когда я наткнулся на объявление об открытии в Иерусалиме фестиваля израильских художников из стран Балтии и увидел, что в программе «Фуршет с элементами национальной кухни балтийских стран», я сразу вспомнил об этом загадочном семейном салате из детства.

А вдруг я его там случайно встречу? Хоть уточню ингредиенты...

К счастью, в программе был заявлен не только фуршет, но и выступление джазового пианиста, уроженца Литвы, Вячеслава Ганелина.

Само мероприятие проходило в живописном месте: в галерее «Скицца» что на Дерех Хеврон.

Подводя итоги, скажу следующее: своего салата из детства я на этом фестивале не нашел. К тому времени, как мы туда пришли, рижские шпроты уже кончились (я не люблю рыбу), пиво все было выпито (и пива я не пью), зато в большом обилии оставались сыры и зелень. Сыры, впрочем, были, кажется, израильскими, а не прибалтийскими.

Зато слушать импровизации Ганелина и смотреть на странную беготню его рук по клавиатуре было одно удовольствие!

(Этот ролик, хоть и не с открытия фестиваля, а совсем с другого мероприятия, дает некоторое представление о невероятной технике этого выдающегося музыканта).

Ганелин открыл вечер получасовой сольной импровизацией, после него вся остальная музыкальная часть выглядела довольно блекло (хотя скрипач из джазового трио, выступавшего вслед за Ганелиным, под конец разыгрался и выкладывался по полной).

Вообще, несмотря на то, что салата я так и не нашел, и художниками не впечатлился, да и моя родина была представлена, пожалуй, как будто только шпротами...

...однако, в том, что это мероприятие происходило в таком элегантном (я бы даже сказал, по-прибалтийски элегантном) месте, в звуках, извлекаемых Ганелиным из инструмента, в картинке развевающихся флагов трех прибалтийских стран, во всем этом был элемент ностальгии в какой-то правильной пропорции: сердце не то, чтобы «екнуло», а, скорее, — порадовалось. Можно было почувствовать тот самый, такой важный, наполненный для меня смыслом, прибалтийский дух, пробудивший ценные воспоминания.

А тот самый странный салат из детства, с зеленым луком и сахаром, так и остался одним из таких воспоминаний.

Несколько фотографий с фестиваля:
Флаги, музыканты, посетители...:






Портрет Вячеслава Ганелина на фоне Кати:



...И другие картинки )
aklyon: (Default)
Глава третья – «Лондон театральный»



Вид на кафе «Риверсайд», в котором сидел как-то Питер Брук и ел бутерброд, как вдруг, откуда ни возьмись…

Часто спрашивают, как формировалась группа [составившая костяк так называемого Международного центра театральных исследований – А.К.]. Даже сегодня я обычно подчеркиваю, что случай – неизбежный фактор в распределении ролей. В тот период я довел этот принцип до крайности, раскрыв сети как можно шире. Брюс Майерс подкатил к кафе «Риверсайд», где я ел бутерброд, слез с мотороллера и, смахивая пыль с кожаной куртки, со шлемом под мышкой, подошел ко мне и сказал, что готов на все, чтобы уйти из этого «проклятого британского театра».

Из какого же театра так стремился уйти этот замечательный актер?

А вот из какого.

В Лондоне я посмотрел два серьезных спектакля и один мюзикл: «Все мои сыновья» в театре «Аполло», «Боевая лошадь» в Национальном театре (в труппе этого театра числится и сам Брюс Майерс. К сожалению, мне не удалось попасть на спектакль с его участием) и мюзикл «Чикаго» в театре «Кембридж».









Наверное, можно сказать, что я «купился» – обе драматические постановки получили высокие оценки критиков (о них можно прочитать, например вот тут, вот тут («Все мои сыновья») и вот тут («Боевая лошадь»)). С другой стороны, за одиннадцать полных дней всего, что происходит в лондонском театре, не охватишь. Я шел на гремящие имена и обласканные критиками вещи. И поплатился.

Лондон театральный )

В следующей части мы поговорим немного о Питере Бруке и эзотерике, чтобы с облегченным сердцем и пустой головой позаглядывать в окна лондонских домов, а затем наткнуться на один мрачный серый дом в самом центре английской столицы, в котором произошла однажды очень познавательная встреча.

Продолжение следует.

Все впечатления о поездке
aklyon: (Default)
Глава третья – «Лондон театральный»



Вид на кафе «Риверсайд», в котором сидел как-то Питер Брук и ел бутерброд, как вдруг, откуда ни возьмись…

Часто спрашивают, как формировалась группа [составившая костяк так называемого Международного центра театральных исследований – А.К.]. Даже сегодня я обычно подчеркиваю, что случай – неизбежный фактор в распределении ролей. В тот период я довел этот принцип до крайности, раскрыв сети как можно шире. Брюс Майерс подкатил к кафе «Риверсайд», где я ел бутерброд, слез с мотороллера и, смахивая пыль с кожаной куртки, со шлемом под мышкой, подошел ко мне и сказал, что готов на все, чтобы уйти из этого «проклятого британского театра».

Из какого же театра так стремился уйти этот замечательный актер?

А вот из какого.

В Лондоне я посмотрел два серьезных спектакля и один мюзикл: «Все мои сыновья» в театре «Аполло», «Боевая лошадь» в Национальном театре (в труппе этого театра числится и сам Брюс Майерс. К сожалению, мне не удалось попасть на спектакль с его участием) и мюзикл «Чикаго» в театре «Кембридж».









Наверное, можно сказать, что я «купился» – обе драматические постановки получили высокие оценки критиков (о них можно прочитать, например вот тут, вот тут («Все мои сыновья») и вот тут («Боевая лошадь»)). С другой стороны, за одиннадцать полных дней всего, что происходит в лондонском театре, не охватишь. Я шел на гремящие имена и обласканные критиками вещи. И поплатился.

Лондон театральный )

В следующей части мы поговорим немного о Питере Бруке и эзотерике, чтобы с облегченным сердцем и пустой головой позаглядывать в окна лондонских домов, а затем наткнуться на один мрачный серый дом в самом центре английской столицы, в котором произошла однажды очень познавательная встреча.

Продолжение следует.

Все впечатления о поездке
aklyon: (Default)
В семидесятых годах прошлого века Пина Бауш поставила для своих танцоров балет под названием «Kontakthof». Все движения и импровизации в этом представлении подчиняются нескольким простым темам: контакт с самим собой, со своим телом, контакт с телом другого человека, что за этим следует, в каких формах выражаются последствия – эмпатия? нежность? любовь? желание? или, может, неприятие? жестокость? ненависть? и так далее…

Обычно у людей в двадцать-тридцать лет (а столько было танцорам) есть много чего сказать по этому поводу.

Прошло несколько лет, и Пина Бауш вернулась к этим темам. Только на этот раз ее артистами стали люди, возраст которых был от шестидесяти пяти и выше. Эту постановку записали на пленку, о ней чуть попозже.

Прошло еще несколько лет, и вот, под занавес собственной жизни, великая танцовщица снова вернулась к этому проекту. Только на этот раз балет «Kontakthof» танцевали не умудренные жизненным и профессиональным опытом взрослые люди, а… обыкновенные тинейджеры из нескольких немецких школ.

Об этой постановке и рассказывает немецкий документальный фильм «Мечты о танце», который мне посчастливилось посмотреть в рамках Иерусалимского кинофестиваля.



«Kontakthof» Пины Бауш – размышление о жизни )

aklyon: (Default)
В семидесятых годах прошлого века Пина Бауш поставила для своих танцоров балет под названием «Kontakthof». Все движения и импровизации в этом представлении подчиняются нескольким простым темам: контакт с самим собой, со своим телом, контакт с телом другого человека, что за этим следует, в каких формах выражаются последствия – эмпатия? нежность? любовь? желание? или, может, неприятие? жестокость? ненависть? и так далее…

Обычно у людей в двадцать-тридцать лет (а столько было танцорам) есть много чего сказать по этому поводу.

Прошло несколько лет, и Пина Бауш вернулась к этим темам. Только на этот раз ее артистами стали люди, возраст которых был от шестидесяти пяти и выше. Эту постановку записали на пленку, о ней чуть попозже.

Прошло еще несколько лет, и вот, под занавес собственной жизни, великая танцовщица снова вернулась к этому проекту. Только на этот раз балет «Kontakthof» танцевали не умудренные жизненным и профессиональным опытом взрослые люди, а… обыкновенные тинейджеры из нескольких немецких школ.

Об этой постановке и рассказывает немецкий документальный фильм «Мечты о танце», который мне посчастливилось посмотреть в рамках Иерусалимского кинофестиваля.



«Kontakthof» Пины Бауш – размышление о жизни )

aklyon: (Default)
Среди множества современных классических композиторов настоящий «клик» у меня происходит лишь с одним: с Арво Пяртом, о котором я когда-то писал вот здесь.

Я очень люблю все эти тягучие нисходящие секвенции, все эти неторопливые ритмы, все эти тихие звуки, порой тающие в нескольких секундах абсолютного молчания. Я люблю, что он весь в прошлом, а не в настоящем, а при этом – невероятно современен. Мне очень по душе его северное спокойствие и неторопливость.

Ну, и лучших его исполнителей его музыки стоит искать там, «в северной части мира», в Эстонии, в Дании, в Англии.

Тринадцать лет назад я заслушивался композицией «De profundis», с вот этого диска.

А вчера, наконец-то, впервые за это время мне посчастливилось побывать на концерте этого ансамбля – «Театра голосов», под руководством Пауля Хиллера.

Четыре певца, сопровождаемые эстонским струнным квартетом NYYD – сборная группа как раз из упомянутых мною северных стран. Одни из (немногих) самых лучших интерпретаторов музыки Пярта.

Их программа включала, помимо «Missa Syllabica», «Stabat Mater» и музыки на 120-й псалм самого эстонского композитора, еще и небольшие произведения Перотина, Де Машо, Гийома Дюфаи и других средневековых неизвестных композиторов.

Мне сразу понравилась идея расстановки инструментов: для исполнения пяртовской «Missa Syllabica» рядом с каждым певцом встал музыкант с инструментом, соответствующим голосу певца: рядом с сопрано и контратенором были скрипки, рядом с тенором стоял альтист, а возле баса была виолончель. Так что это был своеобразный диалог музыкантов и певцов, «расписанный» на восемь человек.

Концерт начался с одной протяжной ноты, взятой четырьмя музыкантами. Она сопровождала хоровое произведение средневекового композитора Перотина. И так же этот концерт и закончился – одной протяжной нотой звучащей в финале «Stabat Mater» Арво Пярта.

А между этими начальной и финальной нотами была чудесная, неспешная, тягучая порой, музыка. Восемь музыкантов, стоящих на сцене, буквально затягивали тебя в это пространство ушедших веков, в какой-то момент я даже определил для себя все происходящее как «ламентации по уходящему времени».

Это был замечательный концерт, хоть и недолгий: всего час с небольшим. Не расстроили меня, но заинтересовали две вещи: хоть публика и очень хорошо принимала музыкантов, ожидаемого биса не было. Возможно, исполнители не хотели нарушать эту четкую кольцевую концепцию, которую я почувствовал, когда начало и конец были обозначены одной протяжной нотой. И второе – у легендарного основателя ансамбля, Пауля Хиллера, оказался не такой уж и мощный бас. Я даже сначала подумал, что он был в тот вечер не в голосе. Вроде, это его бас открывал произведение «De profundis», на одноименном диске, и запомнился мне на эти тринадцать лет. Ну да, и тринадцать лет прошло, конечно, срок немалый. Возможно, что у камерного, не оперного баса, и диапазон должен быть квартетный, не знаю. Впрочем, это тоже не подпортило общего впечатления от всего вечера: во-первых, он пел мало и только в первой части концерта, а, во вторых, у остальных трех участников «Театра голосов» прекрасные сильные голоса.

А еще: приятно мне было увидеть в зале Меира Шалева. Я порадовался хорошему музыкальному вкусу моего любимого израильского писателя.
aklyon: (Default)
Среди множества современных классических композиторов настоящий «клик» у меня происходит лишь с одним: с Арво Пяртом, о котором я когда-то писал вот здесь.

Я очень люблю все эти тягучие нисходящие секвенции, все эти неторопливые ритмы, все эти тихие звуки, порой тающие в нескольких секундах абсолютного молчания. Я люблю, что он весь в прошлом, а не в настоящем, а при этом – невероятно современен. Мне очень по душе его северное спокойствие и неторопливость.

Ну, и лучших его исполнителей его музыки стоит искать там, «в северной части мира», в Эстонии, в Дании, в Англии.

Тринадцать лет назад я заслушивался композицией «De profundis», с вот этого диска.

А вчера, наконец-то, впервые за это время мне посчастливилось побывать на концерте этого ансамбля – «Театра голосов», под руководством Пауля Хиллера.

Четыре певца, сопровождаемые эстонским струнным квартетом NYYD – сборная группа как раз из упомянутых мною северных стран. Одни из (немногих) самых лучших интерпретаторов музыки Пярта.

Их программа включала, помимо «Missa Syllabica», «Stabat Mater» и музыки на 120-й псалм самого эстонского композитора, еще и небольшие произведения Перотина, Де Машо, Гийома Дюфаи и других средневековых неизвестных композиторов.

Мне сразу понравилась идея расстановки инструментов: для исполнения пяртовской «Missa Syllabica» рядом с каждым певцом встал музыкант с инструментом, соответствующим голосу певца: рядом с сопрано и контратенором были скрипки, рядом с тенором стоял альтист, а возле баса была виолончель. Так что это был своеобразный диалог музыкантов и певцов, «расписанный» на восемь человек.

Концерт начался с одной протяжной ноты, взятой четырьмя музыкантами. Она сопровождала хоровое произведение средневекового композитора Перотина. И так же этот концерт и закончился – одной протяжной нотой звучащей в финале «Stabat Mater» Арво Пярта.

А между этими начальной и финальной нотами была чудесная, неспешная, тягучая порой, музыка. Восемь музыкантов, стоящих на сцене, буквально затягивали тебя в это пространство ушедших веков, в какой-то момент я даже определил для себя все происходящее как «ламентации по уходящему времени».

Это был замечательный концерт, хоть и недолгий: всего час с небольшим. Не расстроили меня, но заинтересовали две вещи: хоть публика и очень хорошо принимала музыкантов, ожидаемого биса не было. Возможно, исполнители не хотели нарушать эту четкую кольцевую концепцию, которую я почувствовал, когда начало и конец были обозначены одной протяжной нотой. И второе – у легендарного основателя ансамбля, Пауля Хиллера, оказался не такой уж и мощный бас. Я даже сначала подумал, что он был в тот вечер не в голосе. Вроде, это его бас открывал произведение «De profundis», на одноименном диске, и запомнился мне на эти тринадцать лет. Ну да, и тринадцать лет прошло, конечно, срок немалый. Возможно, что у камерного, не оперного баса, и диапазон должен быть квартетный, не знаю. Впрочем, это тоже не подпортило общего впечатления от всего вечера: во-первых, он пел мало и только в первой части концерта, а, во вторых, у остальных трех участников «Театра голосов» прекрасные сильные голоса.

А еще: приятно мне было увидеть в зале Меира Шалева. Я порадовался хорошему музыкальному вкусу моего любимого израильского писателя.

February 2014

S M T W T F S
      1
2345678
910 1112131415
16171819202122
232425262728 

Syndicate

RSS Atom

Page Summary

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 25th, 2017 10:43 am
Powered by Dreamwidth Studios