aklyon: (Ashtrum)
Накопившееся удивление последних лет так велико, и так просто оказалось его сформулировать, что я решил продублировать вопрос из Фейсбука и сюда (а то там меня не очень-то и замечают):

Интересно, почему так часто от взрослых вменяемых людей приходится слышать фразы типа «Ты всегда...», «Ты никогда не...», «Теперь я начинаю понимать, почему тебе так сложно с Х...» (о сложностях с Х говорящему известно понаслышке) и так далее, и есть ли хорошая книга, какая-нибудь «Психология для дошкольников», к которой всех этих взрослых, умудренных опытом людей можно отсылать? А то чувствуешь себя как заезженная пластинка, когда в тысячный раз приходится просить высказывать претензии и неудобства в ДАННОЙ КОНКРЕТНОЙ ситуации, а не в миллионах других воображаемых, в которых ты «всегда...» или ты «никогда...» (разумеется, «ты» – совершенно не обязательно и не всегда «я – Артур Клява») Знакомо?
aklyon: (scarf)
Субботний вечер в Иерусалиме. Мы с Катей гуляем по недавно открывшейся отреставрированной старой железнодорожной станции, смотрим по сторонам, обсуждаем – где выпить кофе перед спектаклем…

Кто-то трогает меня за плечо. Я оборачиваюсь. Передо мной стоит девушка лет двадцати:

Мне показалось знакомым твое лицо, я спросила у мамы, и она мне напомнила – да, ты работал охранником в той начальной школе, где я училась.Я хочу попросить прощения за то, что мы с моей подружкой Тамар к тебе приставали тогда и всячески усложняли тебе жизнь – выключали радио с классической музыкой, которoе у тебя работало в нашем школьном фойе, и вообще… Извини нас, пожалуйста, мы не хотели. Я сейчас служу в армии… но ты прости нас за все, что мы делали тебе тогда, ладно?

Что говорят в таких случаях?

Что из детей-хулиганов нередко вырастают достойные люди – и главное не кем ты был тогда, а кем ты стал сейчас?

Что, когда девочки в нежном возрасте выключают радио на столе у охранника школы – это может означать только одно: что этот охранник им нравится?

Что во взрослом мире, в отличие от детского, и пакостят больнее, и извиняться за свои пакости зачастую почему-то не принято?

Что я вспоминаю весь тот период своей жизни со смешанными чувствами, среди которых, однако, превалирует благодарность многим учившимся в той школе детям за ту культуру отношений и общения, которой они были наделены?

Да, действительно, я на всем протяжении ее краткого монолога пытался сказать что-то подобное.

Но, боюсь, что все-таки самого главного я вчера так и не успел, не смог ей сказать.

Иногда кажется, что мы живем в мире потерянных ориентиров. Такие понятия, как честь, взаимное сострадание, просьба о прощении, внимание к человеку и к важным мелочам, окружающим его, и так далее, мельчают и обесцениваются. Нам легче послать короткое смс с восклицательным знаком и «смайликом» в конце, чем просто встретиться с человеком и сказать ему в глаза – как мы его любим, как мы восхищаемся им, как он нам дорог. Мы зачастую предпочтем прикрыться иронией и «простебаться» друг над другом, чем повести себя искренне и естественно, сказав то, что мы действительно думаем.

Нам так трудно бывает извиниться друг перед другом за отсутствие внимания, времени, за отсутствие у нас самих какого-то тотального и настоящего понимания других.

Но вот что удивительно: вдруг, на какое-то короткое время это оказывается не так. Стоит перед тобой незнакомая девочка из тех времен и просит прощения – за что? За те мелочи, которые ей-то тогда были не важны, а теперь кажутся такими важными? За то, что она как будто бы слишком поздно осознала, что невинная шалость может до глубины души оскорбить другого человека?

Я благодарен ей за ее смелость и за ее слова! Я благодарен ей за такую правильную и такую нетривиальную «расстановку ударений» на тех вещах, которые были и всегда будут для меня очень важными и очень ценными. Я благодарен ей за возможность еще раз вспомнить тот период своей жизни и еще раз отнестись к нему с уважением и теплом.

Когда-то я посвятил ему вот этот вот пост.

Тогда, почти пять лет назад, по ряду причин пост был подзамочный.

Думаю, что пришло время вынести его из-под замка и еще раз перечитать.
aklyon: (scarf)
Как прекрасно, когда все твои представления о любви и совместной жизни, казавшиеся на разных этапах то чересчур романтичными, то слишком сказочными, а то и просто – несбыточными, на деле оказались правдой. Оказывается, можно чувствовать себя счастливым каждый божий день, можно по много раз признаваться в любви – и слова от этого не станут затертыми и не потеряют смысла, оказывается – можно быть таким, какой ты есть на самом деле.

Нужно было только подождать. И – как бы странно это ни звучало – не меняться.

В качестве музыкального материала, предлагаю послушать замечательную передачу Дмитрия Савицкого на радио «Свобода», посвященную песне «My Funny Valentine», из которой я, в частности, узнал о вот этом исполнении (помимо всего прочего, мне еще очень нравятся вот эти вот «пританцовывания» в конце музыкальных фраз – за роялем, если кто не знает, выдающийся музыкант современности Андре Превин):


aklyon: (Default)
«Недавно я возвращался домой с Шустовым. На Арбате нам заградила путь большая толпа. Я люблю уличные сцены и потому протискался в первые ряды. Там моим глазам представилась ужасная картина. Передо мной лежал в большой луже крови старенький нищий с раздробленной челюстью, отрезанными обеими руками и половиной ступни ноги. Лицо покойного было страшно, переломленная нижняя
челюсть с гнилыми старческими зубами вылезла изо рта и торчала впереди
окровавленных усов. Руки лежали отдельно от тела. Казалось, что они
удлинились и тянулись вперед, прося пощады. Один палец кисти торчал кверху,
точно грозил кому-то. Носок сапога, с костями и мясом, валялся тоже
отдельно. Вагон трамвая, стоящий над своей жертвой, казался огромным и
страшным. Он, как зверь, оскаливался на мертвеца и шипел. Вагоновожатый
поправлял что-то в машине, вероятно для того, чтобы демонстрировать ее
неисправность и тем оправдать себя. Наклонясь над трупом, стоял какой-то
человек, глубокомысленно смотрел в мертвое лицо и тыкал в нос трупу грязный
платок. А рядом мальчишки играли с водой и кровью. Им нравилось, когда
ручейки подтаявшего снега сливались с ручейком красной крови, от чего
образовывался новый, розовый поток. Одна женщина плакала, остальные с
любопытством, ужасом или брезгливостью глазели. Ждали властей, докторов,
карету скорой помощи и прочего.

Вся эта реально-натуралистическая картина производила жуткое,
потрясающее впечатление и ярко контрастировала с солнечным днем, с голубым,
ясным, радостным безоблачным небом.

Я удалился от места катастрофы подавленный и долго не мог отделаться от
жуткого впечатления. Воспоминание об описанном зрелище, вызвавшем в душе
тягостное настроение, не покидало меня весь день.

но прошло некоторое время, и... )

(Из «Работы актера над собой»)
aklyon: (Default)
Третий раз в жизни я учу французский.

Когда-то, в детстве, пока никого не было дома, я ставил на проигрыватель пластинку моего кумира Джо Дассена, брал половую щетку и, притворяясь, что знаю слова, подпевал в ее ручку, как в микрофон, вот эту песню: «Que sont devenues mes amours?».

Щетка была многофункциональным инструментом: в перерывах между куплетами можно было играть на ней, как на гитаре (изображать на ней трубу было труднее).

С каким же удовольствием я разбираю слова этой песни, и тогда, и сейчас чрезвычайно притягательной для меня вот этой вот своей меланхоличностью, гитарными переборами, соло на трубе!..

В воспоминаниях Олега Борисова о Людмиле Гурченко читаю:

«Знаешь такую песню у Бреля? – спросила как-то Люся, что-то напевая и нащелкивая ритм. – Это об одном лейтенанте, который постепенно становится капитаном, майором, полковником и все время твердит: „Я буду героем!“ Правда, мне идут мужские слова? Тот генерал, у Бреля, ушел в отставку и понял, что никогда не станет героем. Я не думаю, что с нами будет так же… Терпение, терпение».

А вот, собственно, и сама эта песня: «Zagra». Она у меня следующая в очереди на разбор слов (и так и видишь перед глазами Людмилу Марковну, нащелкивающую этот ритм!).

А посоветуйте мне, пожалуйста, какие-нибудь блоги на французском языке, не важно – на какую тематику, просто чтобы было и интересно, и язык можно было бы по ним учить. Заранее спасибо!

Возможно, героем я и не стану, а вoт французский язык выучу! Только нужно запастись терпением.
aklyon: (Default)
Te decet hymnus Deus, in Sion,
et tibi reddetur votum in Ierusalem.


Впервые я встретился с этой музыкой в детстве, когда слушал «зарубежные новости». Словосочетание «восточный Иерусалим» (или просто одно название этого волшебного города) звучало в сводках новостей достаточно часто. Так, уже довольно рано, я привык к красоте этих звуков: И-Е-Р-У-С-А-Л-И-М.

Конечно, я тогда еще не мог знать, что свяжу свою жизнь с этим городом с таким музыкальным названием.

И что так полюблю его.

И он станет мне любимым домом, и я пойму, что ни в каком другом городе я бы не смог бы жить, и не захотел бы жить. Самый прекрасный город на Земле – Венеция, самый противоречивый – Рига, самый непонятый мною – нынешняя Москва, но самый родной – всегда будет Иерусалим.

Поэтому так тянет защищать его перед теми, кто утверждает, что жить в израильской столице (стало) невозможно, что город уступает под натиском враждебных и чужих нам категорий населения, что – найти работу, растить детей, связывать жизнь с этим городом у них нет никакого желания…

Хотя знаю, что Иерусалим не нуждается в моей защите. И знаю, что повлиять на прагматичные решения других людей я не в силах. И как же все-таки странно, наверное, раз за разом открывать, что, возможно, в основе моих чувств к этому городу лежит что-то совсем анти-рациональное, анти-прагматичное: я просто слышу музыку этого города. В его названии, на его улицах, в его домах.

Давным-давно, в студенческие годы, я брал плеер с кассетой (!) Арво Пярта и отправлялся бродить по улицам Старого города: минимализм моего любимого эстонского композитора прекрасно сочетался с видом древних камней и той атмосферой, в которую они меня погружали.

А четыре года назад великий испанский музыкант Жорди Саваль осуществил запись проекта под названием: «Иерусалим – город двух миров».

О существовании этого проекта я узнал отсюда и с тех пор мечтал приобрести хотя бы его аудио-версию.

И, наконец, сегодня, в музыкальном сообществе intoclassics.net поместили ссылки на видео и аудио версии этого выдающегося события.

Many attempts have been made to dissolve the barriers between different cultures and faiths using music, but «Jerusalem» is one of the very few that actually succeeeds (сказано вот здесь).

И это, на мой взгляд, совершенно закономерно.

Мне посчастливилось слышать этого великолепного музыканта на концерте в Иерусалиме, когда еще была жива его жена, певица Монтсератт Фигерас.

За каждым концертом его ансамбля «Hespèrion XXI» стоит скрупулезное исследование древних музыкальных источников и культуры тех мест, в которых когда-то звучала эта музыка. И поэтому каждый подобный проект становится поистине духовным событием.

А какому еще городу на Земле можно посвятить такое музыкальное издание, в которое вложена и научная мысль, и сила духа одаренного музыканта?

Только Иерусалиму.
aklyon: (svadba)
Я могу долго и вдохновенно рассказывать - что произошло со мной за последний год. Но боюсь утомить слушателей.

Я могу дать почитать отдельные посты из моего жж. Например, я твердо уверен, что именно замена окна на квартире, где я прожил семь долгих и счастливых лет, и приобретение мобильного телефона (когда уже у всех вокруг были мобильники), именно эти изменения привели к тому состоянию, которое у меня было ровно год назад, что логично и продолжилось вот этим вот событием.

Но боюсь, что весь этот письменный поток утомит моих читателей.

Вместо этого, я, пожалуй, поделюсь одним острым чувством, не покидающим меня с уже довольно давней поры.

Когда я смотрю на нас со стороны, я подмечаю столько мелких, живых, трогательных подробностей и нюансов, рождающихся «здесь и сейчас», способствующих «производству веселья», что как будто бы участвую в постановке великого спектакля, наполненного всеми этими деталями. Спектакля, основанного на подлинном партнерстве и партнировании друг другу. Оказывается, понимаю я, отношения могут быть очень театральными (в хорошем смысле этого слова) и наполненными сложно-нюансированной игрой, можно делать бесконечные «наблюденки» и фиксировать для себя впечатления, полученные буквально от каждого мига общения.

«Остановись, мгновенье! Ты не столь прекрасно, сколько ты неповторимо».

И это ощущение - самое ценное мое приобретение за последний год.

(Вчера, ближе к полуночи, случайно набрел на одну замечательную джазовую композицию. Давно хотел открыть музыкальную рубрику привязчивых мелодий или композиций. Посмотрим, как получится, а пока пусть она прозвучит вот здесь:

«Tight like this», The Jim Cullum Jazz Band)
aklyon: (Default)
Фотографии с нашей свадьбы Вадима Малева, экскурсовода и журналиста, оказались, на наш вкус, настолько живыми и передающими атмосферу этого праздника, что мы с Катей решили выделить их в отдельный альбом и предоставить на обозрение широкой публике.

Альбом находится вот здесь.
aklyon: (Default)
Уже второй человек подряд, приезжая из Москвы в Израиль, отмечает одну особенность нашего... климата? обстановки? мироощущения?

У нас он видит... небо.

Причем, это такая мелочь, что на ней как будто даже особенно и не фиксируешься. В самом деле, ведь не за небом же едут сюда туристы, любители путешествий и раскрученные профессиональные фотографы.

Но именно потому, что это – мелочь, как будто случайно проскакивающая в разговоре, ощущение именно такое: это не пустой комплимент, а очень важная, нужная вещь. Человек останавливается, оглядывается по сторонам – в чем же разница?

Здесь есть небо. Которое там ему, получается, не показывают (и кто-то даже может подсчитать: сколько времени уже ему там его не показывают).
aklyon: (Default)
Сегодня у нас свадьба!..

Говорят, почему-то, что свадебные обряды важны гораздо больше для женщин, нежели чем для мужчин.

В данном случае не берусь судить – для кого из нас был этот обряд важнее. Но постараюсь подытожить несколько других важных для нас вещей.



Во-первых, мы довольно быстро пришли к тому, что текст приглашения обязан быть цитатой из романа Меира Шалева «Как несколько дней».

А как же иначе? Ведь именно в этом романе (и в последней постановке моего театра) ключевой сценой является изумительно выписанная сцена свадьбы главного героя.

Правда, как мы помним, свадьба эта была трагической. Что, замечу походя, помогало мне при подготовке к нашей церемонии. Так, я очень ленился разучивать какой-либо танец. Причем, нам обоим было понятно, что если уж и танцевать на свадьбе, то – Меир Шалев абсолютно прав – это должно быть танго, «танец жениха и невесты». Например, вот это.

Но я отнекивался и говорил, что не буду разучивать никакого танго. Мол, «ты же помнишь – чем все закончилось в романе».

Танго мы, в результате, не танцевали, но приглашение составили по тексту романа.

...и разослали его нашим самым-самым близким друзьям. Свадьба у нас была на семьдесят человек: по израильским меркам – небольшая свадьба.

Спасибо вам за то, что были с нами!

Заходите, заходите, гости дорогие, сегодня у нас свадьба! )

Из театрального поздравления:

Пусть ваша свадьба пенится, и Хан –
с его цветами, пальмами, огнями,
и зрителями, льнущими к дверям
обоих театров наших, точно мухи
к зажженным лампам, – медленно качнется
и в путь отправит вас...

Кораблик вышел в море. И за ним
струится пенистый, шипящий след,
и одиночество тихонько тает
в полночной тьме. Вернее, обретает
то назначенье, о котором нам
твердит природа с сотворенья мира.


Весь свадебный альбом (вероятно, будет пополняться) можно посмотреть вот здесь. С благодарностью [livejournal.com profile] kak_dela за эти отличные фотографии!
aklyon: (Default)
Иногда становится жалко, что эта милая западная традиция – гравировать перед свадьбой свои имена на замке, запирать его на оградах или мостах, а ключ выбрасывать в воду – не дошла еще до Израиля (хотя, говорят, вроде бы в Яффо есть такой мостик с замками).

Это все, конечно, вопросы веры и суеверия. Но мне вот что интересно – сколько счастливых молодых людей, проводя этот обряд запирания замков, готовы таким образом вручить судьбу своих браков случайным прохожим! Задумывались ли они над этим? Конечно, само-то поверье говорит только о самом акте запирания замка, в надежде, что брачный союз будет прочен.

Но вот, например, мы с Катей идем в одном из рижских парков по мостику, увешанному замками (так и хочется написать: прогибающемуся под их тяжестью!), останавливаемся, рассматриваем их, проверяем на крепость и тяжесть... И в это самое время, судьба всех этих брачных союзов находится буквально в наших руках! Как знать – вот мы берем в руки замок, рассматриваем его, пробуем на прочность – а в это время эта самая конкретная пара ссорится, бьет посуду, возможно – дело даже до рукоприкладства доходит... А это мы с Катей на мосту всего лишь погремели их замком о железные перила.

Женатые пары, а ведь правда бывает так, что ссора начинается у вас на пустом месте, без видимой причины? Остановитесь и вспомните – не оставляли ли вы в самом начале вашего совместного пути замок на мосту, чтобы какие-то там Артур и Катя, которых вы даже не знаете, распоряжались этим символом крепости вашего союза как им вздумается – брали его в руки, потрясали им?








Четыре года назад, в августе 2007 года, в Риге был день города, я гулял по парку, и взгляд мой уперся вот в этот замок:



Случайно ли? Конечно, нет.

Я знал тогда, что это – не мы: к тому времени десятое августа 2007 года уже три дня как прошло, а я даже не был ни с кем обручен. Я догадывался, что это не мы – потому что знал, что женюсь я не в Риге, а в Иерусалиме.

Но я также знал, что когда-нибудь это будем мы. Потому что очень верил в судьбу.

И судьба меня не обманула.



Продолжение – в следующем посте.

Все впечатления о поездке
aklyon: (Default)
Пара стоит на улице на холодном ноябрьском ветру. Она что-то говорит ему, держит его за руки и почти автоматически, пытаясь согреть, быстро гладит их попеременно, обволакивающим движением, обеими руками.

И столько можно увидеть в этом автоматическом жесте всего за несколько секунд! И столько всего понять про них, эту пару! Что-то понять, о чем-то догадаться.

Это было вчера. А накануне я смотрел спектакль, в котором в течение двух часов профессиональные актеры пытались что-то сообщить нам о себе. Слова говорили, в мизансцены вставали, музыка звучала…

За два часа, отведенные им режиссером, я про них так ничего и не понял.

Секундное поглаживание рук на улице я запомню надолго, могу, наверное – на всю жизнь…

А те два часа театральной мертвечины забылись почти сразу, после того как эта неудачная попытка рассказа о себе, наконец-то, закончилась.
aklyon: (Default)
В третий раз подряд перед началом поста, в то самое время, когда весь израильский народ садится трапезничать (то есть – все еще сидят дома: все машины уже приехали, а все велосипедисты еще не выехали, так что есть время насладиться небывалой тишиной) я поехал в лес у Мемориала Кеннеди для того, чтобы полюбоваться закатом в абсолютной тишине (самый первый раз был описан вот здесь).

Во второй раз подряд единственной обитательницой тех мест в это время была та самая кошка, встречу с которой я описал вот здесь.

В тот раз, вскоре после некоторого общения с кошкой с глазу-на-глаз на площадке у мемориала появилась пара с собакой. А на этот раз наше рандеву прервалось по похожей схеме: мимо прошел человек с костылем. Он выгуливал двух собак, и моя кошка спаслась от них бегством.

В первый раз в жизни я был там на Йом-Кипур не один.

Случайное совпадение или вера во что-то?

Наверное, все-таки, вера. Сейчас я думаю, что когда в прошлом году я заканчивал пост такими словами: В прошлый Йом-Кипур на этой моей излюбленной площадке не было ни души, в этот там появилась кошка. Интересно, что ждет меня там в следующий раз?...

...Я знал ответ на этот вопрос.

Предзакатное солнце на Йом-Кипур и кошка )
aklyon: (Default)
Читаю «Записки об Анне Ахматовой» Лидии Чуковской. Среди прочего замечаю, как эти две великие женщины (и их окружение), меряют действительность стихами, причем не только ахматовскими, а – Пушкина, Блока...

А вчера, в связи со смертью Ии Саввиной, прочитал замечательное, щемящее интервью актрисы: «Наше время – щебень под вывеской «топаз»».

Можно в очередной раз порассуждать о том, почему и в этом монологе творческого человека нынешнее время, его культура и посыл описываются с явным разочарованием:

...с середины семидесятых, видимо, ничто не нравилось мне в достаточной степени

...недавно звонит девушка и предлагает некую многосерийку. «Но ведь по сравнению с вашими сериалами латиноамериканские – совершенный Шекспир!» – говорю я. Она, видимо, не знает, что такое Шекспир. «Почему вы отказываетесь?» – недоумевает она и упоминает гонорар. Я пытаюсь ей что-то объяснить про критерий, про сохранение лица – она опять в недоумении: «Но ведь это все рухнуло!» «И «Дама с собачкой» рухнула?» – спрашиваю я. «Да!» – не задумываясь, отвечает она. Ну, спасибо, говорю я, вы меня по крайней мере развеселили.


...но я о другом, хоть, возможно, и на ту же тему.

Мне понравился, поразил меня следующий эпизод:

Я в дилижансе, сцена с Баталовым. Баталов говорит: сейчас я тебе прочту стихи, которых ты не знаешь. И начинает: «Из-под гребня тяжелого смотрит женщина в шлеме, запрокинувши голову вместе с косами всеми». Я, продолжая: «А на улице жаркая ночь сулит непогоду, и расходятся, шаркая, по домам пешеходы»... Он – Хейфицу: «Уберите эту сволочь из дилижанса, я не буду сниматься!» Сразить меня Пастернаком не вышло.

– Я несколько раз слышал, как вы читаете стихи, – это было очень сильно и ни на что не похоже. Почему вы – такой литературный человек – никогда не выступали с чтецкими программами?

– Потому что негде. Я читаю себе вслух то, что подходит под настроение: мне хватает.

– И что подходит сейчас?

– «Подруга милая, кабак всё тот же. Всё та же дрянь красуется на стенах, всё те же цены. Лучше ли вино? Не думаю: не лучше и не хуже. Прогресса нет. И хорошо, что нет».


И тут я вспомнил, что, действительно, для меня (и для меня) Бродский – последний современный поэт, чьи стихи хочется учить наизусть.

А больше из современных стихов ничего и не хочется.

И вот я давно хотел спросить: а у вас есть какой-нибудь ныне живущий поэт, чьи стихи вам хотелось бы учить наизусть?

Или, скажем, если нет такого поэта, меряете ли вы действительность строчками из поэтов прошедших лет, эпох (Бродский, Пушкин, та же Ахматова...)?

Или действительно, получается, что поэзия из нашего времени безвозвратно ушла?

Спасибо.
aklyon: (Default)
Вода — это ведь форма времени.

И вот подплываешь под струи водопада, встаешь в них, почти задыхаешься под мощным водяным массажем головы, плечей, спины — и на какой-то срок напрочь забываешь о течении времени.

А потом выбираешься на поверхность — и для тебя время начинает набирать обороты, и ты думаешь — как вместить в обычное временное пространство (дни, недели, месяцы) твою жажду открытия новых для тебя вещей, мест, природных уголков страны, в которой живешь почти два десятилетия...

А выползать на поверхность и жить с приемлемой для себя интенсивностью начал, похоже, только совсем недавно...

Хотя, с другой стороны, вертится в голове событийная цепочка, связывающая принятое когда-то решение расширить свой обычный пятничный ритуал велосипедными поездками за город и дегустациями хороших вин и сыров с тем, что на этих выходных я, в компании замечательных людей, лазал по пещерам, купался в Иордане (впервые в жизни!) и стоял под струями северных водопадов.

Панорамы севера Израиля представляют собой, конечно, невероятно красивое зрелище. Но больше всего мне понравилось всматриваться в поверхности, которые образуют различные сочетания и краски камней, воды, растительности и неба.

Водопады на ручье Аюн
Водопад «Ха-Тахана»:










Другие виды водопада «Ха-Тахана» )

Поверхность ручья Аюн










Растения и животные










Пещеры










Панорамы












...и другие фотографии, сделанные за последние несколько месяцев (можно посмотреть здесь)
aklyon: (German)
Премьера нашего самого старого спектакля, держащегося в репертуаре – «Враги. История любви» – состоялась 20 января 2004 года.

Стало быть, мы играем этот спектакль вот уже семь лет.

В какой-то момент некоторым из нас стало казаться, что спектакль выдыхается, что он устарел, что мы повзрослели, и нам в нем стало уже не так свободно существовать, как было раньше.

Поэтому было принято решение в прошедшую субботу сыграть его в последний раз.

Перед самим спектаклем я, как обычно, проходил внутренне по сценам. При этом думал: вот этот текст будет произнесен со сцены в последний раз, а вот эта сцена для меня трудная, и получится она – как получится, после субботнего спектакля править будет уже нечего. Будут другие трудные сцены в других спектаклях. Об этом же, о «Врагах. Истории любви», начиная с этой недели, останутся лишь воспоминания.

А какие они, эти воспоминания?

И тут я, может быть, впервые необыкновенно отчетливо увидел этот спектакль как будто со стороны.

Итак, в последний раз на подмостки выйдет человек, осветит сцену и задаст залу такой страшный вопрос – зачем молиться молчаливому Богу-убийце?

И приведет в действие эту сложную, тонко простроенную, музыкальную, движенческую, текстовую партитуру, сложенную из молитв, хоров, людских вопросов к Богу, к другим, к себе, таких мучительных и таких абсолютно неразрешимых.

Я стал припоминать визуальные образы, присутствующие в этом спектакле. Я вспоминал подряд всевозможные наши верчения вокруг этого массивного деревянного стола, стоящего посреди сцены.

И машин «танец» с ниткой, сматываемой со стула, вспомнил.

И облако мучной пыли, клубящееся над столом в одной из сцен.

И то, как Герман лечит простудившуюся жену.

Он ставит ей банки. Стоит со своеобразным «факелом» над ней. Вот вроде – и лекарь, а приглядишься и прислушаешься к их диалогу...

Да какой там лекарь? палач он ей в этот момент, палач, пытающий восставшую из мертвых Тамару огнем.

(К слову – сколько мы сыграли спектаклей за эти семь лет? Пятьдесят с чем-то, что ли? И никогда не было никаких технических проблем с этой огнеопасной сценой.

На последнем спектакле в эту субботу горящая ватка соскользнула у меня с ножниц и упала на спину моей партнерши Маше Горелик…

Слава Богу, все, более или менее, обошлось, хотя я, конечно, и не представляю - как ей было в тот момент больно. Покраснение от ожога мы потом все рассматривали за кулисами.)

Кажется, я могу пересказывать этот спектакль бесконечно.

А «свадьба в черном» под монотонную подачу текста «ктубы»?

А перечисление десяти повешенных сыновей Амана на мотив танго?

А многовековые бессмертные диалоги между... двумя возлюбленными? или палачом и его жертвой? или человеком и Богом? или и теми, и другими, и третьими?

Ты меня любишь?
Я люблю тебя.
Как ты меня любишь?
Больше всего на свете.
Почему?
Потому что ты такой мудрый, а я глупая корова. А ты меня любишь?
Кто знает, что такое любовь?
Кто любит – знает.


И еще, и еще, и еще...
Когда-нибудь, наверное, я напишу об этом обо всем подробнее.

А пока хочется мне сообщить вот что: к радости всех нас, этот спектакль остается в нашем репертуаре, и хотя играть мы его будем не слишком часто - играть мы его будем, до тех пор, пока...

Тем более, что, наверное, впервые так, по-настоящему, во время субботнего спектакля я почувствовал – мне действительно есть что еще сказать в этой роли.

Тут уместно вспомнить и замечательную рецензию на этот спектакль, написанную одной нашей зрительницей: «Энтазис».
aklyon: (German)
Премьера нашего самого старого спектакля, держащегося в репертуаре – «Враги. История любви» – состоялась 20 января 2004 года.

Стало быть, мы играем этот спектакль вот уже семь лет.

В какой-то момент некоторым из нас стало казаться, что спектакль выдыхается, что он устарел, что мы повзрослели, и нам в нем стало уже не так свободно существовать, как было раньше.

Поэтому было принято решение в прошедшую субботу сыграть его в последний раз.

Перед самим спектаклем я, как обычно, проходил внутренне по сценам. При этом думал: вот этот текст будет произнесен со сцены в последний раз, а вот эта сцена для меня трудная, и получится она – как получится, после субботнего спектакля править будет уже нечего. Будут другие трудные сцены в других спектаклях. Об этом же, о «Врагах. Истории любви», начиная с этой недели, останутся лишь воспоминания.

А какие они, эти воспоминания?

И тут я, может быть, впервые необыкновенно отчетливо увидел этот спектакль как будто со стороны.

Итак, в последний раз на подмостки выйдет человек, осветит сцену и задаст залу такой страшный вопрос – зачем молиться молчаливому Богу-убийце?

И приведет в действие эту сложную, тонко простроенную, музыкальную, движенческую, текстовую партитуру, сложенную из молитв, хоров, людских вопросов к Богу, к другим, к себе, таких мучительных и таких абсолютно неразрешимых.

Я стал припоминать визуальные образы, присутствующие в этом спектакле. Я вспоминал подряд всевозможные наши верчения вокруг этого массивного деревянного стола, стоящего посреди сцены.

И машин «танец» с ниткой, сматываемой со стула, вспомнил.

И облако мучной пыли, клубящееся над столом в одной из сцен.

И то, как Герман лечит простудившуюся жену.

Он ставит ей банки. Стоит со своеобразным «факелом» над ней. Вот вроде – и лекарь, а приглядишься и прислушаешься к их диалогу...

Да какой там лекарь? палач он ей в этот момент, палач, пытающий восставшую из мертвых Тамару огнем.

(К слову – сколько мы сыграли спектаклей за эти семь лет? Пятьдесят с чем-то, что ли? И никогда не было никаких технических проблем с этой огнеопасной сценой.

На последнем спектакле в эту субботу горящая ватка соскользнула у меня с ножниц и упала на спину моей партнерши Маше Горелик…

Слава Богу, все, более или менее, обошлось, хотя я, конечно, и не представляю - как ей было в тот момент больно. Покраснение от ожога мы потом все рассматривали за кулисами.)

Кажется, я могу пересказывать этот спектакль бесконечно.

А «свадьба в черном» под монотонную подачу текста «ктубы»?

А перечисление десяти повешенных сыновей Амана на мотив танго?

А многовековые бессмертные диалоги между... двумя возлюбленными? или палачом и его жертвой? или человеком и Богом? или и теми, и другими, и третьими?

Ты меня любишь?
Я люблю тебя.
Как ты меня любишь?
Больше всего на свете.
Почему?
Потому что ты такой мудрый, а я глупая корова. А ты меня любишь?
Кто знает, что такое любовь?
Кто любит – знает.


И еще, и еще, и еще...
Когда-нибудь, наверное, я напишу об этом обо всем подробнее.

А пока хочется мне сообщить вот что: к радости всех нас, этот спектакль остается в нашем репертуаре, и хотя играть мы его будем не слишком часто - играть мы его будем, до тех пор, пока...

Тем более, что, наверное, впервые так, по-настоящему, во время субботнего спектакля я почувствовал – мне действительно есть что еще сказать в этой роли.

Тут уместно вспомнить и замечательную рецензию на этот спектакль, написанную одной нашей зрительницей: «Энтазис».
aklyon: (Default)
Фотоиллюстрация к вот этому посту, в котором я удивлялся, что, при соответствующем освещении, с холмов под Иерусалимом можно увидеть море.

Вот – каким мне открывался вид с них раньше:










А вот что я смог увидеть сегодня:










При желании, можно сочинить притчу о море, скрытом за холмами, и о том, что дано мне было разглядеть его в какой-то правильный момент моей жизни.

Именно тогда, когда, как мне кажется, в ней произошли какие-то небольшие, но существенные для меня изменения: начал бегать по вечерам, с появлением «Киндла» – стал больше читать, по-прежнему люблю хорошие вина и сыры, вчера, кажется, первый раз в жизни втянулся в сериал «Клиент всегда мертв» (которому, пожалуй, следует посвятить отдельный пост) и так далее...
aklyon: (Default)
Фотоиллюстрация к вот этому посту, в котором я удивлялся, что, при соответствующем освещении, с холмов под Иерусалимом можно увидеть море.

Вот – каким мне открывался вид с них раньше:










А вот что я смог увидеть сегодня:










При желании, можно сочинить притчу о море, скрытом за холмами, и о том, что дано мне было разглядеть его в какой-то правильный момент моей жизни.

Именно тогда, когда, как мне кажется, в ней произошли какие-то небольшие, но существенные для меня изменения: начал бегать по вечерам, с появлением «Киндла» – стал больше читать, по-прежнему люблю хорошие вина и сыры, вчера, кажется, первый раз в жизни втянулся в сериал «Клиент всегда мертв» (которому, пожалуй, следует посвятить отдельный пост) и так далее...
aklyon: (Myself)
...нет худшей участи для красивой женщины, чем жить в маленьком поселке.

По поводу этого утверждения я обратился за объяснениями к Папишу-Деревенскому, и он охотно объяснил мне, что каждый поселок или город могут вместить в себя только ограниченное количество красоты, определяемое его величиной и числом жителей. Иерусалим, к примеру, может вместить только с десяток красивых женщин, Москва — около семидесяти пяти, а такая деревня, как наша, — с трудом одну. Совсем как у животных: лошадь после укуса гадюки, может, и выживет, а вот собака — наверняка умрет.


Конечно, изящное размышление, но, по-моему, Шалев явно недооценил город, в котором я живу вот уже девятнадцать лет.

Каждый день, на улицах Иерусалима, в автобусах, в книжных магазинах и супермаркетах я вижу такое количество прекрасных женских лиц!..

...и недоумеваю: вы, бегущие из этого города, объясняющие свое бегство засильем религиозного и арабского населения, неужели вы не замечаете этой людской, — не каменной, не вечной, а по-мимолетному людской красоты? (я уж не говорю про расхожее высказывание: не умеют-де у нас женщины одеваться! Не походишь, мол, у нас в мини-юбках и на высоких каблуках! — говорит, к примеру, какая-нибудь моя знакомая. При этом — это на моем дне рождения было заметно: все мои знакомые — все очень-очень красивые женщины. И среди моих иерусалимских читательниц много красивых женщин, и не в парандже ведь ходят, а очень даже стильно одеваются. Парадокс восприятия? Или зашоренность сознания?)

...и задаюсь вопросом: а они — все эти женщины — знают, что сошли с великих картин эпохи Возрождения или очень похожи на актрис, занимающих высокие места в опросах о «самых красивых»?

И может ли быть обманчива такая красота и такие умные, в большинстве случаев, глаза? Заговори я с ними — буду ли я так же очарован содержанием, как и «внешней оболочкой», или через мгновение мне станет скучно?

Но, наверное, это даже к лучшему, что мне не нужно вступать с ними в разговор — мне вполне хватает каждодневного (каждодневного!) молчаливого эстетического любования ими.

И понимаю я — что никак эту каждодневную людскую красоту Иерусалима не запечатлеть: не сфотографируешь ее, не нарисуешь. Конечно, можно попытаться, но будет не то. И то, что я нисколько не сожалею об этом, тоже о чем-то говорит: стало быть, мне вполне хватает женской красоты возле меня — мне не нужно пытаться всеми средствами сохранить ее уличные, городские проявления.

February 2014

S M T W T F S
      1
2345678
910 1112131415
16171819202122
232425262728 

Syndicate

RSS Atom

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 24th, 2017 03:04 am
Powered by Dreamwidth Studios